Психотрия: чернила и кровь

"Мир не приносит ни добра, ни зла сам по себе. Он безразличен к человеку. Все происходящее вокруг нас — всего лишь отражение наших собственных мыслей, чувств, желаний, поступков. Мир — это большое зеркало"

Ошо

Иногда нужно просто быть приторно поэтичным. Слишком меланхоличным и предающимся личному безумию. Иногда можно позволить себе просто быть тем, кем хочешь, а не тем, кем от силы кажешься. Даже если это нелепо, неловко и кажется совершенно глупым занятием. Следует просто быть. Касаться холодной, почти что ледяной кожи и сходить с ума, жадно втягивать в себя приторный аромат ягод с мятой. Осторожно осматривать каждый сантиметр усталого лица, что уже давно казалось таким притягательным и изящным. Ему удивительно мастерски удавалось игнорировать до отвращения сильные порывы ветра. Это уже было легко и просто. Ничего не значило, пусть они и практически уже хлестали резкими ударами по промёрзшей коже. Он упрямо игнорировал каждый резкий выдох — желал только давиться тонкими нотами ароматов. Её запахом. Адриан осторожно провёл пальцами по руке девушки, будто боясь спугнуть видение. Их встреча здесь, посреди бушующей на улице непогоды, была удивительно ценным подарком. И даже несмотря на это, он желал прерывать зрительный контакт. Слишком уж вязким, удушающим тот был. Он желал разорвать всё здесь и сейчас, но… Ничего не делал, просто замер. Маринетт искристо улыбалась и продолжала пожимать его руку, чуть склонив голову набок. Словно чего-то ожидала, что-то хотела сказать. И пусть она выглядела уж совсем нелепо и слишком выделялась на фоне серости, тумана и разгулявшейся грозы… Плевать. Он был созданным из противоречий и несчастных совпадений, неловкостей. Перехватывая цепкими пальцами маленькую ладошку, прочно прижимая к своей груди, Адриан позволил чуть заметной улыбке преобразить его самого. В конце концов, он давно прошёл все эти условности и чувство превосходства, что опалили бы тело при любом физическом контакте. Развеять этот сладкий мираж он просто не имел права. — Как же мне это всё это надоело, — прошептал он, продолжая улыбаться и смотреть в её лицо. Маринетт безлико улыбалась в ответ. Ветер во всю трепал её тонкие волосы, буквально выдергивая из-под шарфа. А она продолжала сиять, несмотря на ужасный ливень, тарабанящий по их плечам. Конечно, чёрт подери, она делала это. Так прекрасно, нежно и утончённо. Так совершенно удивительно и всепоглощающе томительно. Адриан улыбался в ответ с безнадёгой. — Я бы хотел поверить в такую реальность, — прохрипел он, наконец медленно отпуская чужую ладонь. Чужую во всех смыслах, которые стали доходить до него только теперь. Ведь настоящая Маринетт Дюпэн-Чэн уже давным-давно не смотрит на него так. Она не вглядывается в его глаза и не стремится завести неловкую беседу, не прячет смущение за тонкими рукавами старых кофт. Она даже не будто и не существует в его реальности вовсе. Каждый жест и взгляд между ними — не более чем повторение уже приевшегося прошлого. Да и прошлого ли? В этот раз у них ничего общего не было. Запрокидывая голову к грозовому небу, оставалось позволить себе быть чуточку несчастным от очередного приступа эгоизма. С тихим шорохом её клон растворился сам. Будто даже он сжалился над жалкой, поникшей фигурой молодого человека. Стоило ли изводить этого несчастного далее? Адриану не нужно было даже шевелиться — он и так ощутил это чувство накатившего одиночества. Такое родное, такое привычное — его настоящая стабильность. Оставался лишь тусклый след, да сероватая дымка. Клон Маринетт Дюпэн-Чэн оказался более понимающим, нежели она настоящая. Более участливым. И более честным. Уходя — уходи. Он опустил потускневший взгляд на то место, где мираж был всё это время. Маленькие следы от ботинок были уже почти что скрыты каплями дождя. И самое гадкое, Адриан Агрест надеялся встретить очередную копию вновь. Побыть с нею в тишине этого сумбурного, тошнотворного вечера. Разве молодость не дана нам для эгоизма, безумства и самых настоящих глупостей? Сегодня он хотел быть глупым. Хотел быть обманутым. Мягким щелчком пальцев он позволил превращению скрыть его лицо под чёрной маской. Плагг даже не стал ничего говорить, что-то разъяснить напарнику. Лишь устало покачал пушистой головой. Адриан уже знал, как избавиться от жалких копий, заполонивших город после нападения очередной аккумы. Не хотел этого, но знал. У кого-то их было больше, у кого-то меньше. В конце концов, это он охотился именно за одними и теми же копиями. У каждой на руке висел один и тот же браслет. Впрочем, в том, что Натали, Маринетт Дюпэн-Чэн и мистер Бубонтюбер — владелец местной галереи носят одно и то же украшение, он сильно сомневался. Неспешно достал трубу для звонка напарнице. Постучал пальцами по намокшему экрану. — Моя Леди, кажется, я знаю, что можно сделать… Не хотел, но улыбнулся.

***

Хлоя выскочила из дверей ресторана и сразу же застыла. Если и была сегодня череда несчастий, то всецело та принадлежала ей. Она ведь всегда в центре удручающих нелепостей, неудачных совпадений и противных взглядов. Скрипнув зубами, она поджала губы. Те тут же превратились в уродливую полоску, смазывая остатки такой красивой, дорогой помады самого любимого цвета зимней розы. Тканевый навес ничуть не спасал ситуацию у входа — ветер буквально растрепал жалкий кусок защитного покрытия и леденящие капли воды тут же полились потоком на золотые волосы. — Конечно, — обманчиво елейным тоном прошипела Хлоя. — Конечно же, не могло быть иначе. Дождь стеной, капли падали прямо на идеально уложенные волосы, а зонт, разумеется, остался дома. Рядом уже давным-давно ни души. Она раздражённо закатила глаза, прокручивая в голове всевозможные и лучшие ругательства, которые только знала. Досчитать до десяти тоже не помогло — поток отборных выражений продолжал крутиться, не давая успокоиться. Топнув ножкой, Хлоя готова была взвыть, метнув взгляд к ближайшему фонарю, где что-то затрепыхалось. Бездомный? Она сощурилась, прикидывая попытку познакомиться с оным. Ради зонта, разумеется. Взгляд её зацепился за чёрную сумку. Знакомую такую, омерзительно чёрную сумку. Даже несмотря на то, что слипшиеся ресницы мешали нормально моргать. Даже несмотря на то, что макияж фактически стекал ручьем по её лицу. Хлоя Буржуа цепким взглядом могла узреть любого, кто должен был ей помочь в столь щекотливом положении. Обязан просто. У тротуара, в тени фонаря, возился с ремнём сумки не безызвестный ей теперь извращенец. Не бездомный, конечно. Но и не предел её мечтаний в данный момент. Так, всего лишь чёкнутый любитель чужих ширинок, коим оного мысленно окрестила девушка без права на оправдание. Он пытался поправить что-то руками стоя к ней спиной. Руки его подрагивали и то и дело поднимались вверх-вниз. Хлоя сощурилась ещё раз. Одинокая мужская фигура в дождевую ночь. Стоит и что-то теребит руками у фонаря. Стоит спиной к ней. Теребит руками. Активно теребит. Будь она удачливее, чуточку более здравомыслящей, то непременно подумала бы о гитаре. О чём-угодно, кроме тех картин, что услужливо подсовывало разыгравшееся, явно воспалившееся за сегодня воображение. Крепкие мужские руки, обтянутые в чёрную кожу, активно поднимались и опускались вниз… прямо где-то у района ширинки. У ослабленного ремня. Ослабленного? Она запнулась. Тем не менее, Хлоя Буржуа упрямо двигалась вперёд. Хотя, в самой глубине души на секунду она понадеялась, что бездомный у фонаря был бы, всё-таки, предпочтительней. — Ну надо же, — протянула Хлоя, подходя ближе. — Рокер под дождём. Какая жалкая картина. Осталось только завыть, и получится настоящий концерт под открытым небом. Голос предательски дрогнул. Чем он там занимался? Взвыть хотелось самой. Лука прекратил попытки поправить одежду и повернул голову. — Рад, что хоть кому-то моя страдающая сумка приносит радость. — Сумка мне безразлична, — отмахнулась она. Голос снова дрогнул. — А вот твой зонт вполне может меня заинтересовать. Мысленно Хлоя хотела пнуть саму себя. А она уж было подумала… Он чуть приподнял уголок губ, понимающе взглянув на внезапную собеседницу. Смотрел остро, до оскомины понимающе. В самую душу смотрел. Будто точно и безошибочно знал, о чём девушка сейчас могла подумать. Что она могла представить во всех красках. В самых постыдных и нелепых вариантах… Ведь расстегнутый ремень, зацепившийся за застёжку на спортивной сумке он так и не смог вернуть в исходное положение. Промокшая футболка задралась, оголяя тонкую полоску порозовевшей от холода кожи. Хлоя вздёрнула подбородок повыше. Этот нахал знал. Прекрасно понял, что она себе напредставляла в полумраке. И, судя по безразличию на его лице, Луку Куффена ничуть не заботило то, что о нём можно было подумать. После сумбурного утра с голубями его уже мало что могло удивить. Он приподнял подбородок в ответ. Не вызывающе — играя. — Так вы хотите мой… — Лука сделал красноречивую паузу и сделал шаг вперёд, — мой зонтик? Мой… зонтик, принцесса? Этот проклятый акцент на одном единственном слове. Сахарный, приторный. Она скрипнула зубами. Он закрыл собой последний свет маленького фонарика. Хлоя нахмурилась, запоздало понимая: ледяные капли больше не бьют её по холёному личику. Лука поднял руку повыше. Зонтик. Ну конечно. Каков подлец! — Да, — сухо бросила Хлоя, снова приосаниваясь. Вода всё ещё стекала по её лицу. — Я хочу твой зонтик. Вот так просто, безапелляционно. Резко. Слишком двусмысленно, но это он сделал ситуацию таковой! — А где же ваш? Столь важная вещь в столь тяжёлый день, — его лёгкая улыбка раздражала столь сильно, сколь сильно же Хлоя сжимала края растрепавшегося пальто. Ткань едва не трещала от натиска. Хлоя вздохнула так, словно объясняла элементарное ребёнку. Нужно было держаться. Изобразить привычный манерный образ, безупречный вид. — Дома, конечно. Думаешь, я таскаю с собой этот уродливый аксессуар каждый день? Я же не могу предугадать, когда небо решит разыграть всемирный потоп. Слова лились более ядовитым потоком, нежели дождь в данный момент. Хлоя Буржуа была в принципе мастером острого словца в любом споре. Даже когда с ней и не спорили вовсе. — Знаешь, для этого придумали прогноз погоды, — заметил Лука спокойно. Она метнула на него взгляд, полный презрения. И он тут же опустился до уровня мужской ширинки. Губы её нервно дёрнулись, пытаясь подавить любой признак смущения. — Спасибо, мсьё. Может, ещё скажешь, что вода мокрая? — она указала небрежно на своё лицо, по которому явно не все остатки макияжа успели стечь к подбородку. Взгляд её потемнел. — Хватит умничать. Давай проще: у тебя есть зонт, у меня — каблуки. Следовательно, ты обязан им поделиться. — Обязан? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — Неожиданное, хотя и очевидное заявление, принцесса. Его ремень предательски клацнул. Лука всё ещё не спешил его вернуть в нужное положение — это бы только поставило его в более неловкое положение. Нет, подобной оплошности он себе более не будет позволять. Только не тогда, когда рядом эта несносная принцесса с ядовитым языком. Слишком уж много они сегодня сталкивались взглядами. Поэтому при каждом его неосторожном движении и подстрекающему порыве ветра чёртова пряжка побрякивала и звенела, клацая из стороны в сторону. Тик-так. Самые неловкие между ними минуты. — Разумеется, — шикнула Хлоя. — Ты же джентльмен. Я — леди. Всё очевидно. — Мы стали так близки? Я успел превратиться из жалкого рокера в джентльмена в слишком короткий шаг между нами. — Не обязательно быть близкими людьми, чтобы вести себя подобающе. Взгляд к взгляду. А ливень и не думал утихать. Казалось, он лишь больше распалялся. — Забавно, — Лука поправил сумку на плече. Ремень был не благородно проигнорирован. Снова. —Обычно джентльмены открывают зонты для тех, кто хотя бы говорит им «пожалуйста». Или хотя бы, когда с ними здороваются. Просят об одолжении. Она фыркнула, будто Лука сказал нечто нелепое. — Пожалуйста? — взгляд потемнел. Голос сочился плохо скрываемым ядом. Она спрашивала или утверждала. Следовало бы и правда быть более вежливой, сдержанной, но… Ремень тем временем снова клацнул. Как и терпение где-то внутри неё лопнуло. Тик-так, Хлоя Буржуа, тик-так. Зонт укрывал их от света фонарей, от дождя, стекающего по плотной темной ткани. ДА только не способен был удержать ненависть, так и рвущуюся наружу. — Да что б тебя, — резко дёрнув рукой, она прижала пряжку ремешка к мужскому телу. Случайно мазнула холодным металлом по оголённому участку кожи. Оба вздрогнули. — Пожалуйста, прекрати звенеть, как старая копилка с монетами. Её горячие подушечки пальцев едва касались мужского живота. Слишком близко. Слишком резко. Лука не смел дёрнуться — лишь удивился, не смея даже отодвинуться. Оба вздрогнули. — А новые копилки как звучат? — хриплый голос совсем не похож на привычный мягкий, бархатистый. — Что? — Хлоя заторможено перевела взгляд на лицо Луки. Но руку не убрала. — Ты сказала, что я — старая копилка, — терпеливо разъяснил он. — Как звучат новые? Как они звучат? Как хрусталь, разбивающийся на дорогом столе. Как треснувшая после очередного удара керамическая тарелочка. Как её расшатавшееся терпение. Тускло звучат. — Когда хлопаешь по ним, — неожиданно для них обоих, Хлоя постучала длинными ноготками по металлу на пряжке, — звук выходит более чистым. Звонким. Чем-то новым и запретным. До нелепости смешным. Она ещё несколько раз постучала, создавая чистый, пусть и тихий звук. Лука продолжал изображать из себя неподвижную, промокшую насквозь статую. — Хлоя Буржуа, — в его тихом вопросе было лишь удивление. — Где же ваши манеры? — Там, где и моё терпение, — постукивая пальчиками, Хлоя поджимала губы. — Зонт, мне нужен зонт. Лука приподнял брови в притворном удивлении. — Меня домогаются! Она хотела бы возмутиться, возразить — праведно и справедливо оправдаться. Столько всего сказать можно было по этому поводу, да только слова застряли где-то прямо на языке. — Хватит, хватит меня трогать! — пронзительный, практически переходящий в истерику крик раздался слишком внезапно. — Проклятье! Да остановитесь же вы уже, немедленно! Оглушающие возмущения, заполонившие, казалось, всю здешнюю улочку, появились раньше, нежели трепыхающаяся на ветру мужская фигура. Он бежал быстро, слишком быстро для того, чей голос сочился паникой. В конце концов, неожиданный спринт завершился фактически напротив двух неприметно стоящих под старым фонарём молодых людей. Оба присмотрелись внимательнее. Белые волосы полностью намокли и растрепались, превращаясь в самый безумный вихрь, который только когда-либо видела Хлоя Буржуа на этой голове. Некогда светлой, ясной и всегда кристально чистой. Аккуратное кашемировое пальто походило на обглоданный зверем клочок бумаги больше, нежели на некогда самую дорогую вещь в мужском гардеробе. Об изодранной, лишённой всяких пуговиц рубашке было даже как-то совестно заикнуться. Мужская грудь, на которой отчётливо виднелись следы царапин, вздымалась слишком часто, панически быстро. Хлоя поперхнулась, завидев очередной расстёгнутый ремешок на мужских брюках. И снова злосчастные царапинки на коже. Панически оглядываясь по сторонам, блондин прохрипел что-то нечленораздельное и… принялся стаскивать с себя то единственное, что помогало ему хотя бы штаны на талии удержать целыми. А затем случилось то, к чему явно не были готовы присутствующие. Кроме… Феликса Фатома, принимающего поистине угрожающую позу. Угрожающую с ободранным ремнём в напряжённых руках. ­- Нападайте, стервы, — прокричал он в темноту. — Я вас не боюсь! Фигура его, впрочем, явно подрагивала. Второй шок наступил столь же внезапно, сколь и первый — от осознания, кто именно перед ними сейчас стоял, грозно уставившись в тёмную, дождливую даль. Улицу заволокло самым настоящим мраком. И десятками, десятками… Маринетт Дюпэн-Чэн. Все они, одинаково разодетые, с глупыми улыбками на бледных лицах, двигались синхронно. И все, как одна, тянули костлявые руки к Феликсу, словно тот был главным идолом их жизни. Их божеством, их желанием и спасением. Прекратив дёргаться, Феликс резко замер. Он скользил ленивым, почти насмешливым взглядом по утончённой женской фигуре. Ровная осанка, аккуратно сложенные тонкие ручки на талии, мягкое пожатие плечиками. Ясный взгляд чуть искрился, блестел в свету множества фонарей, разбросанных по, казалось бы, бесконечной улице. Она осматривалась неспешно, даже медленно, позволяя заинтересованному взгляду впиться в неё. Вот он — желающий её и никого более. Ручки потянулись вперёд, к желанной мягкой коже. Аромат был поистине чарующим. А затем — хлоп! Пустота. Маринетт Дюпэн-Чэн от души огрели ремнём по голове. И вторую. И третью. Пятой досталось сразу по спине и ягодицам. Мягко вскрикнув, она растворилась, рассыпалась на маленькие искорки. Когда хлёсткий удар пришёлся по, вроде как, пятнадцатой Маринетт — точно высчитать за быстрыми взмахами потрёпанного ремня было невозможно — рука Феликса дрогнула. — Вот что такое домогательство, — сипло выдала Хлоя, после минутного молчания. И Лука Куффен мысленно с ней согласился. Здесь крыть было нечем. Оба проигнорировали факт того, что женская ручка так и осталась покоиться на фактически приспущенных штанах. Они всецело были поглощены разглядыванием развернувшегося спектакля. Феликс, впрочем, подобного интереса к нему и его совершенно странному вечеру, не разделял. Совсем. — Эй вы, придурки, — мрачно процедил он, метнув злобный взгляд в их сторону. — Лучше бы помогли. Хлоя тут же ощетинилась, поняв, что остаться незамеченными уже не выйдет: — Это почему ещё? — вылезать из-под зонта было почти преступлением. — И зачем? Понятного в происходящем две минуты назад было мало. Точнее, совсем ничего. Пригладив растрёпанные волосы, Феликс нахмурился: — Я так понимаю, своих копий вы ещё не встречали? А ведь это они сейчас дерутся буквально в квартале отсюда. — Кто дерется? — Лука и Хлоя задали вопрос одновременно, даже не переглядываясь. — Копии ваши. Удачно вам с ними встретиться, — мрачная усмешка исказила дрожащие губы. Хлоя вздрогнула. — А детальнее? — Пусть они вам и расскажут, — а это звучало уже как самая честная угроза. Впрочем, некое злорадство в тоне молодой человек перед ними даже не пытался скрыть. — А странности-то этого дня и не думают заканчиваться, — пробормотал Лука, крепче перехватывая зонт. Хлоя согласно кивнула. Затем, будто потеряв всякий интерес к дальнейшей беседе и вообще смысл в диалоге с кем-либо, Феликс медленно расправил плечи и пробормотал: — В жизни больше ни к кому и на метр не подойду. Никогда. И вы не приближайтесь. Он устало прикоснулся к покрасневшим от напряжение глазам, позволил себе нормально отдышаться. Шаги давались с трудом. Поэтому оставалось лишь скрежетать обувью по мокрой дороге и брести вперёд. Страх быть разодранным тысячами длинных, до ужасного наманикюренных ноготков стал ужасной реальностью. Поэтому очередной приступ паники практически тарабанил иглами по позвоночнику. Ужасающее, липкое чувство окутало его сильнее, чем когда-либо. Дышать было больно, смотреть вперёд было больно. Говорить — и то уже не хотелось. У него должно быть несколько минут на то, чтобы отдышаться. А ведь не стоило разделяться с ней. С той, которая никогда не пересекала самой главной черты. Не стоило слушать. Пусть она и увела практически все копии за собой, явно намереваясь посмотреть страхам в лицо. Он едва заметно покачал головой. Сил просто не было. За спиной послышался шорох. В ужасе, Феликс резко дёрнулся назад и махнул рукой. Неужели копии передвигаются так быстро? Опять? Усталый вздох получился несколько шипящим. — Видимо, я это заслужила, — очередная Маринетт не улыбалась, как предыдущие. Лишь до противного треска сжала край скользкого ремня, заехавший ей прямо по руке. Удар был слишком сильным, пусть и не разрезал кожу, зато точно оставил багровый след на все предплечье и самой ладони в будущем. — Настоящая? — недоверчиво бросил Феликс. Глаза его тут же округлились, наполняясь пониманием. Удар. Чужая рука. Удар и едва не лопнувшая от натиска тонкая кожа. Маринетт медленно кивнула, осторожно размыкая пальцы. — К моему сожалению, — безлико бросила она. Иначе бы она не чувствовала эту проклятую, жгучую боль. Стараясь держать выражение лица преувеличенно бодрым и спокойным, Маринетт добавила: — Их больше нет. Последние клоны упорхнули вместе с бабочкой, которую успешно отпустили не безызвестные тебе спасители. Отпустили восвояси в мир, разломав какие-то браслеты у пожилой разругавшейся парочки. — Нуар, Леди Баг? — Феликс медленно осмотрелся. Клонов не было. Никого не было. И их самих будто уже не было. — Да, — тихо, устало. Она мысленно шипела, ругалась и кричала. Боль доходила, казалось, даже до зубов. Рука начинала опухать. Маринетт осторожно опустила оную и завела за спину, изображая непринуждённую позу. — Мне жаль, — наконец выдала она. Кажется, теперь Феликс Фатом будет видеть её лицо в страшных снах. Её копии порядком его истрепали. Хотя, это было совершенно необъяснимо… Если желание копии состояло в желании того, кто его загадывал. Маринетт желала увидеть — объясниться? — с Адрианом Агрестом. А увиделась с копией Феликса — спутанные мысли и желание превратились в копии Феликса-Адриана и копии Адриана-Феликса, преследующие её по всему городу. Настоящий же Феликс явно не желал столь липких прикосновений к себе, столь рьяных объятий и попыток поцелуев во всех возможных местах — это был просто не он. Человек, столь сильно боящийся банальных прикосновений, возжелает липких поцелуев с той, кого и переносит-то с трудом? Так, разве что, в качестве поддержки. Глаза в глаза. Эти нефритовые льдинки пронзали до самой души, когда их плечи сталкивались. — Дерьмо… — прошептала она в неверии, вскинув голову и першись в такое знакомое лицо. У кого-то нефрит. А у кого-то — малахит. Она замерла, напрягаясь всем телом. Догадка пронзила сильнее, нежели острая боль в теле. Если копии страстно желали не Феликса? Если желали они кое-кого другого с тем же лицом? И бежали они отнюдь не за ним, не его жаждали узреть. Копия встретилась с копией. Те Маринетт искали отнюдь не наследника семьи Фатомов. Нет, не его. Но… с тем же взглядом и видом. Адриан Агрест. Не может быть. Она сделала шаг назад. Он просто не мог думать о ней желать её. Представлять её.

***

Стоило лишь чужой руке мазнуть по его подбородку, как Адриан ловко её перехватил. Он позволил себе то, что ранее никогда бы не смел. Для кого-то это утро поистине может быть романтичным и трепетным. А для кого-то — может, только для неё? — наконец-то прощальным. Маринетт не узнает. Адриан разомкнул пересохшие губы, жёстко прошипев: — Ты ведь не закончила, глупая. Как ты можешь оставить уродливого кота, единожды того приласкав? Это ведь было безумие. Хотеть кого-то заполучить ценою всего. — Знаешь, если объединить наши талисманы, мы сможем загадать одно желание? — он снял с её ушей маленькие чёрные серёжки. Даже больше не моргал, позволяя слезам в последний раз стекать по его щекам. Он всё в себе ненавидел. — Любое желание, которое захотим, — продолжил Нуар, снимая и своё кольцо. — И я желаю вернуть всё на свои места, чтобы мы воссоединились. И тебе не придётся уходить первой, не придётся вынуждать себя. Не придётся… Он закрыл свои глаза, прижимая хрупкое и уже бездыханное тело так, словно хотел слиться с ним, стать единым целым. И более никогда бы прощаться не пришлось. — Надеюсь, тебе понравится твоя новая жизнь, моя Леди…

***

На самом деле, между их беседой прошло всего несколько секунд после столкновения, а казалось, будто вечность прошла. А они по-прежнему мокнут здесь, сталкиваясь взглядами. — Полагаю, вам это нужнее, господин незнакомец, — Маринетт пожала плечами и придирчиво осмотрела, насколько сильно промокла его брендовая и безумно дорогая одежда. Явно ценнее того черного костюма, что был на ней сейчас. Закашлявшись, Маринетт отвела взгляд и махнула рукой. — Вам есть что прикрывать, — бросила она и махнула рукой на прощание, считая разговор законченным. И она шагнула уже в полной мере под обжигающий кожу ливень, расправляя плечи. Дождь барабанил по её лицу с какой-то особой страстью, а она лишь подавила усмешку. В конце концов, Маринетт остановилась лишь тогда, когда дышать уже было нечем, пелена воды застилала глаза. А свобода согревала, маленькая вольность радовала. Это было приятно, помогать ему вот так. Знакомиться с Адрианом Агрестом тоже было приятно. Она ощутила, как в груди что-то странно жжёт. И если бы дождь был чуточку слабее, Маринетт Дюпэн-Чэн была бы крайне удивлена, наткнувшись на картину, развернувшуюся за своей спиной. Что-то, чего в прошлом её путешествии точно не было. Увы, ливень и не думал утихать. У одной из мусорных урн, размещённых у входа Франсуа Дюпон, уборщик удивлённо разглядывал брендовый синий зонт с золотой ручкой. Тот был осторожно прислонён к стеночке и сложен так, чтобы его не было сразу заметно каждому встречному. Углядеть его и правда было сложно, но зачем же следовало выбрасывать такую дорогую вещь?

***

— Вы очень упрямый человек, — Адриан сдержанно улыбнулся. — Поднимитесь, пожалуйста, я вам помогу. Кажется, вы не настроены объясняться. — Не нужно, правда… — Маринетт отвела взгляд от мужских коленей. Почему-то зацепилась именно за них. Движения становились расплывчатыми, но она едва ли обратила на это внимание. Медленно приняла исходное положение и уже начала запрокидывать голову, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Она была уверена в этом. А мир продолжал плыть, осознание ситуации словно насмехалось над ней. Время утекало сквозь пальцы, а кровь капала на… чужие руки. Последнее, что Маринетт запомнила, так эти нестерпимые яркие зелёные глаза и взволнованное выражение лица Адриана Агреста. Кажется, она и не поднималась вовсе, а упала прямо в бережные объятия того, кого не хотела называть. Но имени из памяти не вычеркнешь, а притяжения на избавишь.

***

Резко выпрямившись, словно её застукали за чем-то слишком непристойным, Маринетт посмотрела в глаза того, кого видеть следовало лишь издали. Чёрный костюм, черные запонки с неизменной гравировкой. И белая рубашка, на которой никогда нет и не будет изъяна. Маринетт слишком хорошо помнила это чувство. — Вот как? — натянутая улыбка Маринетт выдавала её волнение. Она слишком забылась, но… Разве он должен был быть здесь? Спина стала неестественно ровной, а руки и вовсе спрятались за спину. Будто это скрыло бы тот факт, как самозабвенно она ласкала своими маленькими пальчиками, обтянутыми чёрной тканью, эти тугие бутоны. И пока зелёные глаза мерцали в полутьме, казалось, словно сами цветы засияли ярче. Маринетт сделала робкий шаг, разделяя этот миг странной близости между ней и пушистыми цветочками, коих ещё не удалось задеть. Проводя очередную незримую черту. Не следовало так забываться. — Доброго вечера, Маринетт Дюпэн-Чэн, — ласковая улыбка была похожа на тёплое прикосновение. Музыка в зале доносилась к ним робким шлейфом, не отвлекая их взгляды друг от друга. И это было больно. Он всегда улыбался так. Искреннее, невинное дитя. Маринетт закусила губу до крови. Как же прекрасен был этот малахитовый взгляд, не знавший боли. Ненависти. Глупых ошибок. Она улыбнулась в ответ, мягко пожимая плечами. — Доброго вечера, Адриан Агрест, — прошептала она.

***

Маринетт устало покачала головой. Он не мог её знать. Её настоящую, её прошлую. Её будущую. Адриан Агрест определённо что-то не договаривал, но он совершенно точно не должен был её знать. Хотелось забиться в угол и кричать, кричать, срывая остатки голоса. — Маринетт? — Феликс удивлённо смотрел на исказившееся лицо девушки. Ещё шаг назад. Губы задрожали. — Полагаю, я причинила тебе сегодня достаточно неудобств, — встречаться лицом к лицу уже не имело смысла. Проклятый круг замкнулся вновь. — Я не… Договорить ему не дали, резко перебивая: — Вряд ли тебе захочется в ближайшее время смотреть на человека, который подарил столько поводов для ночных кошмаров, — печальная улыбка тронула потрескавшиеся губы. — Мои копии были беспощадны не только к тебе, но и к твоей одежде. От той остались лишь жалкие куски на исцарапанном теле. Маринетт подняла правую руку и махнула нею в воздухе, как бы указывая на растрёпанный вид Феликса. Но лица так и не повернула, пряча раненную руку за спиной. Ещё одна травма для несчастного человека. Ещё один день, который стал ошибкой. И ещё один твёрдый шаг назад. В голове, будто молотом, выстукивало одно и то же имя. Адриан Агрест. Адриан Агрест знал больше, чем следовало? Адриан Агрест испытывал к ней-то что-то? Петля смертей из прошлого повторится вновь? Воспоминания с Котом Бланом были такими же удушающими, как страх их повторения. Феликс нахмурился, раздражённый тем, что его уже дважды перебили. Он не мог поймать даже её взгляда. — Мне очень жаль, — неожиданно, Маринетт низко поклонилась, выражая свои прощальные извинения в принятой для их семьи манере. — Мне очень жаль, — едва слышно повторила она. — Мне следовало быть внимательнее, позаботиться о том, чтобы ты не встретил ни одной Маринетт. Ни одной. Кажется, я причинила слишком много неудобств. Этого больше не повторится. Прости меня, прости… Она повторила это, чувствуя, что всё было ошибкой. Всё, к чему стремилась. А затем Маринетт Дюпэн-Чэн сделала то, что было единственно правильным в данный момент. Резко развернулась и… умчалась прочь. Так и не позволив взглянуть ни на свою руку, ни на своё лицо. Поставила точку вместо очередной запятой, как умело делала это всё время. Феликс стоял, чувствуя странное волнение. Простить? Этого больше не повторится? Она имела в виду клонов или то, что он не увидит её лица? Вопросы продолжали копиться в единую, огромную кучу. — Твою мать, — прошипел Феликс, упираясь пустым взглядом в стену. — Какого хрена это не повторится?! Впервые Феликс Фатом не знал, что чувствовал. Разочарование? Гнев? Приступ паники? Как это может не повториться?! Точнее — почему не повторится? Она решила, что ему противна? Но ведь случившееся сегодня — не худший день в его жизни. Даже не в тройке худших, если быть честным самим с собой. От чего же столь внезапный побег случился перед ним сейчас? Копии Маринетт его потрепали, исцарапали и растерзали одежду. Но сделала больно лишь настоящая Маринетт Дюпэн-Чэн. Феликс покачал головой, будто отказываясь соглашаться с подобным. Злясь. — Ведьма, тебе бы пожалеть об этом, — он стиснул кулаки, резко выдыхая. — Кто так внезапно убегает? Растерянный взгляд сменился на привычный, пустой. Колкий. Он не мог отвернуться от места, где только что скрылась эта невыносимая, тощая особа. Хромая, царапаясь и прося прощения — убегала. Скрылась. — Дуусу, — тихо сказал Феликс. — Выходи. — Мы можем поговорить, — квами робко выглянул из-под уцелевшего клочка пальто. — Сейчас можно? Феликс продолжал хмуро смотреть вперёд, словно что-то решая. — Сейчас нужно. Пора бы начинать действовать. В ушах стоял робкий, стихающий женский голосок. — Мне очень жаль, — едва слышно повторила она. — Мне следовало быть внимательнее, позаботиться о том, чтобы ты не встретил ни одной Маринетт. Ни одной. Кажется, я причинила слишком много неудобств. Этого больше не повторится. Прости меня, прости… Качнув головой, Феликс оскалился. — Ведьма, это мне надо просить прощения. И тьма поглотила его. Вечер был сумбурным, долгим, мрачным. Таким всепоглощающе странным. Каков будет рассвет?