Психотрия: чернила и кровь

Если хочешь знать, был один человек. Мой ровесник, мы познакомились лет десять назад. Очаровательный, веселый, обходительный. Безумно красивый, с таким пьянящим ароматом — корицы и дождя. Мы быстро подружились. И еще быстрее стали врагами.

Самайн у ведьмы пограничья, Уоллис Кинни

Больше, чем маленькие коробочки с изящно расписанными бумажными приглашениями, Кагами Цуруги ненавидела только содержимое этих самых клочков дорогой бумаги с голографическими печатями. Дорого, совершенно прекрасно видеть сочетание всех этих цветов с серебряными красками и… бессмысленно. Совершенно бессмысленно. Она проигнорировала каждый из полученных листов. Выбросила в стопку другого, такого же бесполезного мусора, предпочитая даже не вглядываться в суть очередного приглашения. Ни званый вечер, ни танцевальный конкурс, ни спортивное состязание не привлекали внимание. Методичное забрасывание её всевозможными комплиментами лишь заставляло лицо искажаться в самую уродливую из возможных гримас. — Когда эти противные стариканы прекратят свои попытки познакомиться со мной ради своих внуков? — бросив очередной листов в корзину, Кагами зарычала. — Это мерзко! Наследница знаменитого клана Цуруги — умная, талантливая, прилежная. И ничуть не желающая вообще каких-либо отношений по обязательствам. Хотелось понимания, простой дружбы. Даже банально выговориться кому-то, кто просто выслушает и главное — услышит. Поймёт, пусть и ничего не скажет взамен. Даже совета ей не требовалось, просто чистого, искреннего общения. С усталым вздохом Кагами выгребла из сумки последние пригласительные, ловким движением руки отправила оные в небытие мусорной корзины. Она привыкла первой приходить в раздевалку перед занятиями по фехтованию и последней уходить — так было комфортнее. Ни лишней возни, ни шума, ни шороха. Изредка тишину и самобичевание прерывали по чистой случайности, не более. Опоздавшие, рано приходящие или перепутавшие занятия всегда занимались исключительно своими делами и не обращали на девушку никакого внимания. — Да какого ж…? — громкое шипение раздалось совсем рядом. Кагами удивлённо подняла голову. На против неё стоял молодой человек, запутавшийся где-то между костюмом и чёрной рубашкой, пуговицы которой ничуть не поддавались натиску и явно не собирались освободить несчастного из импровизированного плена. Очевидно, пока она копалась в своей сумке, выгребая приглашения, и в собственных мыслях, в это время рядом кто-то так усердно копошился, что… окончательно запутался. В буквальном смысле. — А нормально одеваться не пробовал? — не удержавшись, бросила Кагами. Не узнать данную фигуру, что стояла с ноткой надменности и пафоса, завертевшись в рубашке, как в простыне, было бы просто стыдно. Даже в такой ситуации этот человек выглядел, по меньшей мере, с каким-то странным достоинством. — С тем же успехом, что и ты — не лезть не своё дело, — резкий ответ получился чуть грубее, нежели планировалось. Он вздохнул, опуская руки: — Извини. Кагами, впрочем, ничуть не расстроилась. Сама картина запутавшегося в одежде Адриана Агреста служила достаточным извинением. Это даже порадовало. Медленно встав, поправляя свой тренировочный костюм, она бесшумно приблизилась к молодому человеку. — Помочь? — участие в звонком голосе было слишком притворным. И они оба это знали. Кагами приблизилась на ещё один шаг. Лица Адриана всё ещё не было видно из-под той сумасшедшей сооружённой им тканевой конструкции-кокона. Ответа сразу не последовало, он явно о чём-то раздумывал. Но Кагами не теряла терпения, картина стояла презабавная — это просто радовало и всё. — Всего лишь костюм, всего лишь помощь, Адриан Агрест, — она закатила глаза, проведя рукой по ремешку на белой ткани. — Неужели ты слишком горд для того, чтобы принять её? — Я думаю. — Над тем, как выбраться или как отказаться от столь любезно предложенной помощи? — Любезностью здесь и не пахло. — Ты способен что-то унюхать сквозь все эти слои ткани? — удивлённо пробормотала Кагами. — Надо же, какое удивительное мастерство. Пусть и совершенно бесполезное. — Наслаждаешься, да? — Адриан попытался содрать пуговицы с рубашки. Треск ткани был прекрасен, но должного эффекта не произвёл. Положение не изменилось, разве что пуговки ослабли. Кагами не сдвинулась с места. — Так приятно наблюдать за работой твоего разума, это был твой лучший план, не так ли? Сдерживая последние остатки терпения, Адриан скрипнул зубами. Не стоило сегодня идти на этот урок фехтования. Не стоило думать о будущем патруле, рассчитывая каждый шаг. Не стоило совмещать фотосессию с дополнительными занятиями. Сегодня загруженность привычного графика сыграла с ним нелепую шутку. Это вылилось не только в досадное положение, но и совершенно отвратительную встречу с этой надоедливой особой. Холодная, чуть мрачноватая, элегантная и при этом… такая сухая. Единственное, что не вязалось с только аккуратным и чистым образом — резкость в тоне и остроты, что с удивительной точностью слетали с юркого язычка быстрее, чем он мог бы придумать более колкий ответ во время спора. Это была не первая их встреча, хотя в данный момент Адриан действительно желал, дабы та стала последней. — Освободи меня, — наконец сказал он, примирившись с положением. Кагами сощурилась. В тоне Адриана Агреста было всё, но никак не просьба. — Очаровательно, — только и сказала она, проведя рукой по белой ткани во второй раз. Но развязывать ремешок не спешила. — Я почти поверила в твою искренность. — Какую ещё искренность? — Вот именно, — она щелкнула пальцами. Казалось, напряжение между ними стало физически угрожающим, опасным. Адриан мысленно сжигал проклятую одежду прямо на себе. И в этом не было ни единого мирного контекста. — Пожалуйста. Тихий вздох. Почти просьба. — Я сделаю вид, что ты сейчас не пытаешься мысленно пожелать мне всего плохого, — она сжала пальцы на плотной ткани, растягивая ту без малейшего сожаления. Треск несчастной одежды получился довольно громким. Даже больше, чем следовало. И лишь когда рубашка рассыпалась фактически на куски, а верхняя часть костюма жалким пластом полетела на пол, Адриан понял: в этой ситуации был один маленький, но очень важный момент. Он наконец посмотрел в её глаза и медленно разомкнул губы, почти нехотя: — Я не уточнил, как именно меня надо освободить, — сухо бросил он, закрывая глаза. Пытаясь успокоиться. Пытаясь не смотреть вниз. Пытаясь дать себе ещё одно мгновение на успокоение. До пояса он остался абсолютно голым. Кагами щелкнула пальчиками. — Именно. Не уточнил. — Спасибо, что не стала рвать остатки моей одежды. Это очень помогло. — Не стоит благодарности, — не принимая очевидного сарказма, Кагами вежливо кивнула. — Само твоё положение, твой вид… послужили достаточной наградой. В его арсенале было так много колкостей, так много совершенно нелестных выражений, грубых замечаний и чистой агрессии. Но он не сказал ничего из того, что мог бы. Это просто не имело никакого смысла. Злиться сейчас уже почему-то не получалось. Уже слишком давно всё шло не так, как он планировал или хотел. Будто каждый его продуманный заранее шаг по какой-то невидимой указке приводил его к совершенно другой дороге. В итоге, Адриан Агрест оказался на том пути, который не был ему знаком. И ему было от части жаль свою любимую чёрную рубашку. — Полегчало? — неожиданно сказала Кагами, отступая на шаг и размыкая пальцы. Клочки ткани с тихим шорохом осыпались на холодный пол. Адриан посмотрел в эти холодные, какие-то безжизненные глаза с пониманием. Он видел Кагами Цуруги много раз. На балу, устроенному отцом и другими спонсорами перед модным показом какого-то дизайнера. На вечере по случаю благотворительного мероприятия со сбором средств для картинной галереи. Даже во время фотосессии, темой которой стали столь нелюбимые им голубиные перья. Он видел её на занятиях в Франсуа Дюпон, на дополнительных курсах и тренировках по фехтованию. Но по-настоящему заметил лишь сейчас. Очевидно, сегодня Кагами Цуруги была всё той же, которую он знал и ранее. Та же одежда, тот же образ, стрижка и смешки. Да только спокойные глаза, привычно излучающие скуку и безразличие, более таковыми не казались. В самой глубине плескалось ещё кое-что. Чёртов интерес. И впервые Адриан Агрест затруднился с ответом: хорошо это или плохо.

***

В мире, центр которого сужается до самых банальностей из-за личных переживаний, нельзя преуменьшать боли, испытываемой в момент сомнений. Маринетт прошла все стадии страха, горя и истерики, каждый раз прокручивая в голове воспоминания, связанные с Адрианом Агрестом. Адриан Агрест из прошлого и Адриан Агрест из настоящего отличались. Улыбались они иначе, смотрели по-другому, говорили похоже, но… было что-то в каждой их беседе противоречивое, нагнетающее. Помнил ли он прошлое, что сам же и забрал у них? Знал ли, что сотворил тогда, будучи Котом Бланом? В действительности, намёков на это было не так уже и много. Разве что, личная истерия и придуманные момент в воображении самой Маринетт. Дорожка из более-менее логичных и связанных моментов приводила к простому выводу: что бы себе ни придумал Адриан Агрест, чего бы ни желал…. У него могла быть как и простая симпатия, так и какой-то личный мотив. Не более. Маринетт придирчиво осмотрела маленькое помещение, в которой царил самый настоящий, совсем уж не творческий хаос. Пусть кофейня и была старенькая, но оставалась очень популярной и славилась не только изумительными напитками, но и всё ещё могла удивить невероятно вкусной выпечкой. Сюда Маринетт, впрочем, заглядывала редко. Только изредка, в самые сложные для себя моменты, когда нужно было порадоваться хоть чему-то в серых буднях. Дождь, тарабанящий холодными каплями по окну, радостному настроению не способствовал. Поэтому, вбегая сюда и запыхаясь от резкой пробежки в ветреный день, Маринетт желала хотя бы должной отплаты за неожиданную жертву — плащ промок окончательно. Было бы несправедливо взять лишь одну булочку и что-то горячее. Следовало закупиться побольше, прихватить несколько пирогов уж точно. Она осмотрела свой заказ на листике и вежливо кивнула официанту. Оставалось лишь ждать и лениво размышлять у окна, ожидая выбранные вкусности. В попытках разобраться в последних месяцах жизни после внезапного перерождения она избрала слишком много новых дорог, ступала всеми возможными вариантами, уничтожала разных противников и встречала тех, кого ранее не видела. Стоило ли просто разобраться с Бражником или же нужно прийти к нему тогда, когда будет готов сам Адриан? Взваливать на свои плечи очередную ношу не хотелось, лгать не хотелось. А вот выяснить, не замышлял ли чего сам Агрест-младший — следовало, пожалуй, давно и сразу. Маринетт постучала ногтями по краю стола, лениво расправляя плечи. Снова очередной груз себе на спину, от которого со временем можно свалиться. — Попалась, ведьма. Зловещая тень накрыла Маринетт внезапно, преградив всякие попытки сбежать, виртуозно прихватывая при этом свой долгожданный заказ. Точнее, лишь его жалкую часть, что официант успел принести — первые два пирога. На кой чёрт она решила взять еще два? Проклятая жадность! Выбери она только два клубничных или малиновый с персиком — уже бы уплетала их дома, быстренько сбежав подальше отсюда и подальше от дождя. Маринетт резко напряглась, замирая. Она, казалось, даже прекратила дышать. Но голову не подняла ни на сантиметр, дабы рассмотреть лицо нарушителя своего покоя. Хотя покоя давно уже не было. Видеть Адриана было проще всего в облике Нуара. Видеть Феликса — вообще невозможно. Она не имела права ранить его ещё больше, нежели сделала это раньше, думая только о себе. — О, кажется, мне знакомо это лицо, — протянул Феликс, наконец остановившись прямо перед ней, недобро сузив глаза. Всё это время он осторожно подбирался к ней, медленно склоняя высокую фигуру. Весь в чёрном, весь промокший. И совершенно разозлённый. Сжав губы в тоненькую полосочку Маринетт промычала что-то неразборчивое, что-то среднее между извинениями, приветствием и оправданием сразу. Похоже, он тоже часто посещал это заведение. Маринетт резко дернулась, но не подняла взгляда. Пальцы сильнее сжали коробочки с пирогами. — Какая… неожиданная встреча, — коротко сказала она, уставившись куда-то мимо него, в сторону окна. — Не ожидала тебя здесь увидеть. А ещё: услышать, прочувствовать нотки такого знакомого морозного аромата мяты с эвкалиптом. Увидеть эти длинные пальцы, обтянутые в кожаные перчатки. Звучало всё слишком наиграно, неправдоподобно и нелепо, будто она из себя вытаскивала клещами слова. В самом деле, Маринетт ничего из этого совсем не ожидала, поэтому скрывалась здесь, искренно уверовав: никто из знакомых в этот дальний угол Парижа не станет соваться. — Это взаимно, — усмехнулся он. — Хотя, знаешь, Париж не так уж велик, чтобы можно было спрятаться. Да и сложно спрятаться от того, кто обошёл всё кафетерии в её районе, но этого знать самой Маринетт было не обязательно. Феликс резко потянулся к коробкам с пирогами, словно хотел просто подержать, но Маринетт мгновенно отдернула руку. — Не трогай. — Боишься, что заставлю поделиться? Маринетт стиснула зубы. — Да, конечно. Оба знали, что беседа велась с двойным смыслом. Последний её побег не мог остаться незамеченным. — Очаровательно, — саркастично произнес Феликс, чуть наклоняясь, чтобы заглянуть ей в лицо. — Не знал, что ты изнываешь от голода или жадности, ведьма. Ловко изворачиваясь от каждого особо острого взгляда в свою сторону, Маринетт продолжала таращиться куда-то в окно до такой степени, что глаза начали слезиться и жечь. — Да. Я очень жадная, отпусти, — она попыталась вырвать картон из-под чужих рук. Гляделки постепенно превратились в настоящую борьбу, ведь Феликс не отпустил ни коробки, ни попытки перехватить женский взор. В конце концов, головы качались в разные стороны, устроив самую странную и неловкую борьбу взглядов без самого взгляда в общественном месте. Коробочки качались туда-сюда. Картон подозрительно потрескивал, что только дополняло нервозности: долго тот явно выдерживать натиск двух обозлившихся людей не станет. — Феликс, отпусти, — повторила Маринетт. — Посмотри на меня. Этот тихий голос звучал так мягко, так завлекающе, будто желал подчинить себе. Маринетт зажмурилась и повернула голову в его сторону. — Ну? Как видеть глаза того, кого она из собственного эгоизма обидела? Задела не только его чувства, но и личные страхи, надавила на них? Феликс Фатом совершенно точно ненавидел прикосновения, побаивался даже мысли о физическом контакте с кем-то. А она несколько недель назад вынудила пережить его один из худших кошмаров, пусть это и было случайностью. Оставалось только закрыть глаза и ожидать, что ей хотят сказать. Увидеть на этом лице печаль и ноту отвращения было бы слишком больно. И Адриан Агрест здесь был совершенно не при чём. Зажмурилась. Зажмурилась так крепко, что ресницы слиплись и едва видны. Феликс потёр покрасневшие глаза кончиками пальцев. А затем рассмеялся, коротко, сухо. Зло. — Кажется, это не совсем то, на что я рассчитывал. — Ну хоть кто-то признаёт мой разрушительный талант. Умею удивлять. Глаза оставались закрытыми. Маринетт была даже по-детски довольна собой. — Ты хочешь продолжить это? Ты серьёзно сейчас хочешь остаться с закрытыми глазами? Что-то в его голосе промелькнуло, что-то новое. Эту эмоцию Маринетт не смогла разобрать. — Очень серьёзно. — Это… новая форма протеста? — Нет. Это способ держаться подальше. — От меня? Феликс сощурился, продолжая потихоньку приближаться к ничего не подозревающей особе. Он тоже был по-детски доволен собой. — Подальше от того, чтобы… — она закусила щеку, пытаясь подобрать правильное выражение, — чтобы ничем тебя не задеть. Игра разумов заходила в тупик в тупике. — Тогда открой глаза и докажи обратное. Ты задеваешь меня не желанием поговорить, как нормальные люди. — Прости. Не хочу. Чувствуя, как глаза начинают дёргаться и коситься от раздражения, Феликс едва ли не шипел прямо в её уши: — Боюсь, ты не сможешь спорить с тем, кого не видишь. — Отлично. Значит, ты тоже исчезнешь. Маринетт настолько погрузилась в себя и собственные убеждения, что уже и не стремилась вести логичный диалог. Свято уверовав в собственную вину, она продолжала мысленно гордиться таким простым решением — ничего не видеть. Жаль, не слышать не получалось. Избегать — не худшее из её решений. Но и не лучшее. — Это не магия, Маринетт. Я всё ещё стою перед тобой. — Не уверена. Возможно, это просто твоё эго говорит. Начиная закипать от всей этой абсурдности, Феликс начал краснеть. Злобу скрывать уже было просто невозможно. — Моё эго хотя бы честно. В отличие от некоторых, оно не прячется за веками. И моё эго тебе не раз говорило, что не задето. Прекрати прятаться! Это мне решать, чего бояться, а чего избегать. Маринетт не шелохнулась. Даже и не подумала двинуться, только сильнее стискивала похолодевшими пальцами смявшийся картон. Казалось, от красивых упаковок для пирогов остались уже только крошки. — Глаза — последняя линия обороны, — наконец парировала она. — Оборона от кого? — От тебя. — А я, выходит, нападаю? Он едва не скрежетал зубами, находился на последней грани самообладания и какого-никакого терпения. — Ты всегда нападаешь. Даже словами. Он усмехнулся, в последний раз ловко склонился чуть ближе — она почувствовала движение воздуха, запах его парфюма, но не шевельнулась. Всё это время Феликс во время беседы просто виртуозно придвигался поближе, скрывая лишний вздох и шум за спутанной беседой. — Тогда скажи, Маринетт, — его голос стал ниже, почти шепотом, — если я настолько невыносим, почему ты всё ещё сидишь здесь? — Потому что пироги готовятся слишком долго, — она сказала это с честной досадой. Будь проклятый перекус готов ранее — Маринетт умчалась бы с завидным проворством и небывалой прытью. — Нет. Потому что хочешь знать, что я сделаю дальше. В этом была другая правда, которой Маринетт побаивалась. Она желала увидеть это лице несколько недель. Она же его и боялась. — Я ничего не хочу знать. — Ложь. Ты просто боишься, что, если увидишь, перестанешь притворяться. Он остановился почти вплотную. — Последний шанс, Маринетт. Открой глаза. Она покачала головой. — Не заставляй. — Хорошо, — тихо ответил он, и пауза потянулась, как натянутая струна. Осторожный, будто прощальный шорох. Скрип где-то рядом. Её дыхание сбилось, сердце будто решило нарушить ритм. Наконец-то её оставят в покое. Одиночество и она — уже как-то сроднились, стали едиными. У них было понимание. И самое банальное: не привыкать к кому-то, не объясняться лишний раз и не придумывать лишнее. Разве не в этом счастье? Если она не будет вглядываться в Феликса — Феликс не увидит её. Простая и довольно удачная истина. Она почти поверила в это. Почти. Оставалось только расслабиться, отпустить несчастные пироги и успокоиться. Но воздух стал плотнее, теплее, и вдруг каждый вдох становился каким-то слишком горячим. Подозревая, наконец, неладное, Маринетт подняла руку вверх и замерла. Это была не ожидаема пустота и холодный воздух вокруг. Секунда. Другая. Сердце билось где-то в горле. Она хотела сказать что-то колкое, хоть что-нибудь, чтобы разрушить эту паузу, но язык будто не слушался. Ладонь упиралась прямо в что-то горячее, в невыносимо обжигающее руку. Такое знакомое ощущение… кожи к коже. — Феликс, — выдохнула она, не узнавая собственного голоса. — Ч-что…? На её губах только что оставили лёгкий, но очень чёткий, мокрый поцелуй. И кончик языка, который юрко скользнул по её губам, будто испробовав на вкус, изучая что-то новое, — окончательно разорвал связь Маринетт с остатками здравомыслия. Она сжала руку перед собой. Тут же послышался чужой тихий хрип и покашливание: — У тебя специфичные вкусы, — голос был сиплым и сдавленным, последовала секундная заминка. — Удушье? Как неожиданно, ведьма. Маринетт резко разомкнула глаза, тут же пытаясь осмотреться. Да, она сжала руку прямо на мужской шее. И следовало посмотреть на происходящее раньше, нежели её поцеловали. И прежде, чем она притянула Феликса к себе ближе этой хваткой. Следы от её бледно-розовой помады уже ютились на чужих алых, чуть припухших губах. Он действительно её поцеловал и это не было бредом сумасшедшего. — А… — Маринетт посмотрела снова на губы. Затем на довольное, даже надменное выражение лица напротив себя. Снова на губы. Нахмурилась. — Кого…? Феликс пожал плечами. — Бояться одного экземпляра Маринетт Дюпэн-Чэн после встречи с несколькими десятками поехавших и разрывающих на тебе одежду Маринетт Дюпэн-Чэн было бы по меньшей мере глупо, — он едва приподнял брови, мастерски скрывая румянец. Будто ничего и не произошло. Весь вид Феликса Фатома оставался неизменным, отдающим надменностью и манерным спокойствием. Маринетт покосилась на следы розовой помады на его губах. Определённо, если и был талант выглядеть невозмутимо даже в самых неожиданных ситуациях, то Феликс Фатом обладал им всецело. Говорить молодому человеку о том, что он в какой-то мере испачкался она, конечно же, не собиралась. Пусть походит так. Париж не удивить экстравагантным выбором мужчины. Это был её первый поцелуй. Неловко сорванный и мастерски забранный. — Не боишься, значит? — недобро сузив глаза, Маринетт резко поддалась вперёд. — Хорошо, я верю тебе. Он даже не шелохнулся, даже бровью не повёл. Маринетт решила медленно, чтобы можно было чётко рассмотреть в мельчайших подробностях, облизать свои губы, убирая остатки помады. Пусть она остаётся только на нём. — Теперь ты смотришь на меня, — Феликс улыбнулся, даже не пытаясь скрыть какое-то превосходство. Оно слишком удачно скрывало его волнение. Дрожащие руки он спрятал под стол. Маринетт пару раз моргнула, медленно осознавая справедливость чужого замечания. — Да, было бы грубо не увидеть лица того, кто украл мой первый поцелуй. Красноречивое движение бровями. Едва заметное пожатие плечами и гордо вздёрнутый подбородок. Она почти злилась, почти осуждала. Но это «почти» до смешного быстро меркло и теряло всякие краски, если вспомнить вязкое и горячее прикосновение к себе. Оставалось только странное волнение. Неужели она забыла, что это такое — первая неловкость от чужой близости? — Мне бы было неловко, ведьма, — тихо сказал Феликс, поднимая голову вверх. — Но я отдал тебе свой. Свой первый поцелуй. Могу одолжить ещё, хочешь? Резко вставая из-за стола, Маринетт нахмурилась: — Их не одалживают. Это не сумочка на вечер, хотя её можешь попросить. Некстати она подумала, что сумка и правда гармонировала бы с той помадой, что осталась пятнами на мужских губах. Феликс неспешно поднялся со своего места, поправляя одежду. Точно так же неспешно упёрся руками о стол и наклонился вперёд: — Тогда просто отдам. Вопрос был слишком провокационным. И оба это понимали. Резкий переход для них двоих и какой-то неожиданный шаг вперёд. Слишком неловко что-либо выяснять, пока кончик языка помнит такое смелое прикосновение. Довольно ловкое для первого раза. Вместо всяких ответов Маринетт быстро достала какую-то коробочку и впихнула в мужские руки: — Откроешь, когда я выйду отсюда. Но запомни: я спасла тебя, мистер хамелеон. Не желая более вдаваться в детали, она ловко выхватила две несчастные коробочки пирога, закинула туда две новых, только что поданные, и скрылась с тихим цокотом каблучков. Феликс медленно посмотрел на то, что ему всучили в руки. На вид — обычное матовое зеркальце с красивой расписной крышечкой. Посмотрев в него, он поражённо замер. — Стерва, — удивлённо и при этом стараясь сдержать стыдливый оскал, бросил Феликс. Весь в помаде. Блестящей, совершенно омерзительной помаде на своих обычно красноватых губах. Безусловно, такой оттенок идеально подходил Маринетт Дюпэн-Чэн. И совершенно точно не подходил для Феликса. Он сжал зеркальце до тихого треска. Яростно стирая всякие следы с блестками от себя подальше, Феликс понял ещё кое-что: это был их первый раз. И уж точно не последний.

***

И сколько бы она ни вглядывалась в эту темноту, та не спешила с ответом на вопросы. Каждый из них ускользал в пустоту. Там и растворялся. Там и мог быть оставлен, забыт. Лавируя между зданиями и ловко передвигаясь по крышам, она чувствовала новый прилив энергии. Однако вместе с ним неизменно следовало волнение и нервозность. Как и кое-кто другой. — Опаздываешь, миледи, — голос Нуара прозвучал откуда-то из темноты. — А ты, как всегда, появляешься без предупреждения, — ответила она, не оборачиваясь. Остановить свой импровизированный забег здесь… почему бы и нет? Он шагнул ближе, легко, почти бесшумно. — Признай, ты скучала по моим эффектным появлениям. — Скорее, по тишине до них. А ведь было спокойно, приятно тихо. — Ай, больно в сердце. Словно изображая попытку уклониться от болезненного удара, Нуар изобразил другую боль — боль от предательства. Маринетт закатила глаза, чуть взмахнув головой. Привычная картина, привычный жест. И как от этого не изворачивайся, в этом оставалось нечто приятное и уже родное. Она посмотрела на его губы украдкой. Вспоминать события этого дня и сравнивать двух разных людей было самым настоящим преступлением. — У тебя его нет, — парировала она. — Есть. Просто оно в перчатках. Она бросила на него взгляд поверх плеча. — Сердце? У тебя сердце в перчатках? — Я имел в виду, сердце одетое. Как в перчатках, — наконец уточнил Нуар, поняв оплошность. Маринетт сделала несколько шагов в сторону, чтобы лучше посмотреть на происходящее на улицах. Враг никогда не спит. Того и гляди — появится очередной злодей в странном костюме, желающий раздать всем повод для ночных кошмаров на ближайшие полгода. — Ты сегодня пришёл раньше, неожиданно для тебя. Обычно Нуар предпочитал более эффектные появления и всегда приходил чуточку с опозданием. На минуту, не более. — Конечно. Просто сегодня луна просила немного внимания. — Луна? Она тебе ещё и отвечает? — Иногда. Правда, голос у неё подозрительно похож на твой, когда ты раздражена. — Значит, она тоже хочет, чтобы ты наконец замолчал. Маринетт улыбнулась, не пытаясь скрыть некую радость от их перепалки. Тот же Нуар, те же шутки и попытки подколоть. Ни дерзости, ни смущения — ничего пересекающего черту. Этот Кот Нуар оставался верен себе, а потому оставался приятным и не вызывал подозрений. — Ай, снова укол. Ты, наверное, хранишь сарказм в банках и раздаёшь по порциям. — Только тебе. Ты вызываешь аллергическую реакцию. Снова улыбка. И снова взгляд сплетался с чужим взглядом. Словно впервые за долгое время им стало легко говорить друг с другом. Сделать шаг друг другу на встречу. Некая невидимая стена вдруг исчезла или же Маринетт перестала изводить себя сомнениями, отчего стало куда проще — девушка так и не поняла. — Приятно знать, что я произвожу эффект. Нуар склонил голову в сторону и золотые локоны рассыпались мягким вихрем. Он смотрел с чистым обожанием. С привычной нежностью. — Эффект комара летом. Ни одного лишнего движения. Маринетт попыталась спрятать лёгкую улыбку за маской строгости. Выходило не лучшим образом. Очевидно, Адриан оставался собой и её худшие подозрения были напрасны. Он ничего не помнил об их прошлом. Громко засмеявшись, Кот Нуар сделал шаг навстречу, блеснув по-кошачьи пронзительным взглядом. А она впервые не стала его останавливать. Оба удивились, сталкиваясь лицом к лицу. Быть может, только отпустив, можно узнать что-то новое?