Последнее упоминание о шпионке

Бонч-Бруевич подтвердил, что функции русской разведки растворились в насущных проблемах контрразведки. Пока что, дабы я не сидел без дела, он просил меня помочь разобраться в одном деле, суть которого должен был рассказать Батюшин. Батюшин встретил меня довольно-таки мрачно: — Тут у меня в арестантской комнате штаба сидит капитан артиллерии Пассек. Явился с повинной... сам виноват, дурак! Не желаете выслушать его исповедь? Пассек, явно страдающий, рассказал нелепую историю. В латвийском городе Венден имел жительство ротмистр фон Керковиус, дом которого славился гостеприимством. Невзирая на «сухой закон», вин и водок всегда было в изобилии. Офицеры прямо с передовой спешили провести вечер у Керковиуса, где их любезно привечала хозяйка, очень приятная женщина, а также её не менее приятная служанка. Конечно, за вином следовали картишки, откровенные разговоры о делах на фронте, иногда в Венден наезжал «отвести душу» и сам генерал Черемисов, у которого ротмистр Керковиус состоял в роли офицера для особых поручений... Пассек рассказывал: — По-моему, в вино добавляли какой-то дурман, ибо многие из нашей компании не выдерживали, хотя в окопах спирт лакали, как воду. Таких оставляли отсыпаться до утра, а утром они объявлялись должниками в карточном проигрыше. Вестимо, никто не смел воз-ражать, потому что ни бельмеса не помнил. Так случилось и со мною. Я понял, что мне не отыграться, хотя специально навещал Керковиусов в надежде «сорвать карту». — Сорвали? — спросил я. — Напротив, ещё более запутался в долгах. Но при этом у меня возникли некоторые подозрения, — признался Пассек. — Какие? — допрашивал я. — Считайте, что вы попали на прием к врачу-венерологу, перед которым не стоит стесняться. В глазах Пассека блеснули слёзы. — Мне стыдно, — сказал он, — даже очень стыдно... Когда все офицеры засыпали мертвецки пьяные, жена Керковиуса — внешне вполне пристойная дама! — проверяла их полевые сумки, даже рылась в офицерских бумажниках. — Но денег, конечно, не брала? — Нет. Деньги её не волновали. — Какова ваша задолженность? — вмешался Батюшин. — Страшно сказать. Уже под восемь тысяч рублей, или... — Что «или»? — вдруг рявкнул Батюшин. — Или передать план расстановки батарей возле станции Икскуль, где развернулись бои. Понимаю, что я достоин презрения. Что делать — не знаю. Помогите... такой позор... — Ясно! — пресек его стенания Батюшин, выкладывая на стол пачки денежных купюр. — Карточный долг — это долг чести, даже дурак понимает: если проиграл — расплачивайся... * * * — Поедете в Венден? — спросил Батюшин, когда Пассека снова увели в арестантскую комнату. — Это же детская игра, — ответил я. — Достаточно одного жандарма, чтобы Керковиусы оказались в Сибири... Впрочем, давайте мне этого несчастного капитана Пассека, поеду вместе с ним, заодно он меня и представит. — Представит вас командиром полка, прибывшего на по-полнение. Заодно под видом интендантского чиновника с вами поедет военный юрист Шавров. — Вы думаете, один я не могу разорить это гнездо? — Нет, а Шавров мастер производить обыски... Шавров, уже пожилой человек, я и Пассек дневным поездом отъехали в Венден. Я заранее переваривал в своем желудке немалую порцию оливкового масла, которое помогло бы мне нейтрализовать винный дурман. — Не дрожите, будто к вам подключили провода высокого напряжения, — заметил я Пассеку. — Умели грешить, так умейте расплачиваться, если вы офицер и ещё не потеряли чести. — Извините. Я не знаю, как вести себя. — С нами? Как можно проще. — Нет, не с вами, а с мадам Керковиус. — Проще простого, — надоумил его Шавров. — С самым нахальным видом вручите этой твари деньги, а потом ведите себя как обычно. В Венден поспели к вечеру. Пассек указал дом на Плеттенбергской улице, где царило шумное весе-лье. Моя полевая сумка не таила в себе ничего секретного, но в нагрудном кармане походного френча лежала мнимая диспозиция моего полка с указанием сроков начала его развертывания. Гостей встречала сама хозяйка дома — молодая, породистая и довольно красивая девица, очень высокая и стройная, обладательница весьма впечатляющей фигуры. Стандартный вариант — роскошные развитые формы, крупные черты лица, крикливый наряд, изобилие украшений... Сколько таких красоток я повидал на службе у немцев! Все они набирались как по шаблону, словно других канонов красоты в природе не существовало... Шавров присел в уголочке, незаметный в тени громадного фикуса, а я проследил, как Пассек вернул долг хозяйке дома, и женщина, хорошо владевшая собой, ничем не выразила огорчения от того, что «птичка» так легко вырвалась из её «когтей». Я был представлен даме, и тот же Пассек вполне к месту намекнул, что с прибытием моего полка возможны перемены в боевой обстановке. При этом я выразительно похлопал себя по нагрудному карману френча: — Господин капитан Пассек прав: мой полк отступать не станет. — Желаю успеха, — отозвалась мадам Керковиус, выразительно стрельнув в меня глазами. По расширенным зрачкам красавицы я догадался, что эта шлюха уже взбодрила себя хорошею дозой кокаина. Пассек, оглядевшись среди гостей, вслух заметил отсутствие её мужа, и женщина пояснила, что муж вернется позже — заодно с генералом Черемисовым. Я постоял в сторонке, оценивая общую картину дешёвого и малоприглядного веселья. «Сухой закон» здесь был не в чести, толстая служанка Хельга — молодая грудастая девка с обширным задом и предельно глупой рожей, выдававшей полное отсутствие интеллекта у её обладательницы — обносила гостей винами и закусками. Я взял с подноса рюмку водки, искоса наблюдая за хозяйкой дома, сидящей на диване с видом прожжённой «львицы». За картежным столом возникла ссора, я прикрикнул: — Господа, ведите себя пристойно. Вы здесь не на конской ярмарке, а между нами находится обворожительная женщина... На диске граммофона сменили пластинку, и комната наполнилась повизгиванием ка-фешантанной певички: — А я люблю военных! Военных — дерзновенных... Керковиус в томной позе перекинула ногу на ногу, покачивая носком туфли, — словно метроном, отбивающий ритм музыки: — Вы смутили меня, господин полковник... так смотрите! Я пожалуюсь мужу. Он у меня страшный ревнивец... Легко поднявшись с дивана, она провела меня в отдельную комнату, где возле буфета пышнозадая Хельга перетирала стаканы. — У меня есть бутылка чудесного вина, — сказала Керковиус, присаживаясь подле меня за низенький столик. — Хельга, проверь двери, чтобы сюда не совались пьяные рожи... До вина, впрочем, дело дошло далеко не сразу. Слушая мои дифирамбы своей восхи-тительной красоте (кто бы знал, чего стоило мне восхваление этой вульгарной лахудры!), Керковиус протянула гибкие руки в мою сторону, и мои пальцы погибли в хрусте её пальцев, словно жертва, угодившая в сплетение щупалец осьминога. Хорошо обученной шпионке было не чуждо ничто человеческое: дама, совершенно очевидно, жаждала любви, и никто из нас был не против воспользоваться ситуацией. Делу время — потехе час... Не жалею! Как результат, к работе я вернулся, лишь покончив с приятной частью. Выскользнув из объятий своей пассии, я наконец добрался до вина и сразу же опрокинул в себя целый бо-кал. Не знаю, какую роль сыграло оливковое масло, но удар алкоголя с дурманом был столь силен, словно меня по затылку огрели оглоблей. Я еле ворочал языком, решив отдаться во власть событий, и, как последний забулдыга, уронил голову на стол. Впрочем, сознание не покинуло меня, я слышал: — Хельга, загороди нас от окна... Осмотр моей полевой сумки ничего ей не дал, зато из нагрудного кармана с нежным шелестом был извлечен "секретный" пакет, и Керковиус, поправляя сбившийся наряд, строго наказала Хельге: — Не отходи от окна, чтобы его не видели с улицы... Мы с Хельгой остались наедине, и мне оставалось только ждать, когда моя пассия вернется. Ожидание затянулось, я и пришел к выводу, что копировальная фототехника у Керковиусов не самой лучшей берлинской марки. Хельга так и стояла у окна, глядя наружу и будучи повёрнутой ко мне спиной, и от скуки я решил поразвлечься. Стараясь не шуметь, я достал оружие, спрятал его на груди и что-то несвязно пробормотал. Толстозадая служанка оторвалась от созерцания улицы и осторожно приблизилась. Я простонал: «Хельга…» Не зная, что делать, девица склонилась надо мной, и тут ей в морду упёрся ствол револьвера. Хельга вскрикнула и попыталась отпрянуть, но я схватил её за выпуклую ягодицу и, с силой уперев дуло прямо в бабью рожу, зло прошипел ей в ухо: «Тихо, ты, дура! Будешь шуметь – мигом схлопочешь пулю в лоб!» Не снимая трясущуюся от ужаса девку с прицела, я бегло осмотрел комнату и обнаружил в посудном шкафу моток достаточно крепкой бечёвки. Этой бечёвкой я и связал бабьи толстые ноги на уровне щиколоток — так, что теперь служанка могла бы передвигаться только прыжками; впрочем, комфортные условия этой дуры интересовали меня в последнюю очередь. После этого я так сильно заломил девке руки за спину, что наёмница завыла. Я упёр револьвер в её поясницу: — Молчи, свинья, всё равно резать! Хельга сдавленно зарыдала. Я крепко стянул бечёвкой её руки за спиной и развернул лицом к себе: — На колени, сука! Хельга, продолжая сотрясаться в рыданиях, бухнулась передо мной на колени. Я рас-стегнул ширинку, извлёк член, ткнув им в тупую морду шлюхи и приставил пистолет к её голове: — Смотри, тварь, без глупостей. Одно неверное движение, один громкий звук… Да если мне только померещится, будто ты что-то задумала — мигом прострелю твой безмозглый череп! А теперь, если хочешь жить, отрабатывай… Заливаясь слезами, Хельга начала полировать губами мой член; получалось у неё великолепно — очевидно, в школе германских шпионок эта дура была отличницей… Тут как раз заявилась и мадам Керковиус. Ошарашенная открывшейся картиной, она замерла в дверях, судорожно сжимая в руках «секретный» пакет. Я взял свою возлюбленную на прицел. — Работа вполне профессиональная, — сказал я, — за которую вам, фрау Керковиус, наверное, хорошо платят... Керковиус с воплем рванулась обратно, но, как оказалось, двери уже были заперты снаружи. Я понял, что Шавров не сидел без дела, однако где же он сам? В комнате повисло молчание, и только сочно причмокивала увлечённая своей работой Хельга. — Это обычное дамское любопытство, ничего такого, — бормотала мадам Керковиус, трясясь от страха. Но в этот момент из потаенной комнаты, где скрывалась подпольная фотолаборатория, вышел торжествующий юрист Шавров, на вытянутой руке он держал ещё мокрую фотокопию секретного приказа, изъятую им из раствора фиксажа. — Подобное дамское любопытство, — возвестил он, — карается всего лишь восемью годами каторжных работ... Сущая ерунда! Как раз успеете состариться! В этот момент с улицы раздался гудок автомобиля, возле дома погасли фары штабной машины, зазвучали громкие оживлённые голоса. По всей видимости, это событие придало мадам Керковиус смелости, поскольку у шпионки вдруг прорезался грубый голос: — Этот бандитский налет дорого вам обойдётся... я буду жаловаться генералу Черемисову! — Посмотрим, — сказал я, отталкивая от себя Хельгу. — Следите за своей безмозглой служанкой, чтобы она не дергалась, если не хочет схлопотать пулю в морду... Кстати, вас, мадам, это также касается! Шавров открыл дверь в гостиную, где шла игра в карты и царило пьяное веселье офицеров, но сам остался в буфетной, чтобы женщины не вздумали выскочить в окно. Я появился в гостиной как раз в тот момент, когда из сеней входил плотный здоровяк генерал Черемисов, движением плеч скидывая шинель на руки своего адъютанта Керковиуса. Тот принял шинель с плеч генерала, уже отыскивая на вешалке свободный крючок. Меня даже прознобило. Но... сомнений быть не могло! Керковиус, сопровождавший Черимисова, был не кто иной, как майор фон Берцио, ко-гда-то схваченный мною на границе в Граево, а потом разоблачивший меня в Кенигсберге. — Добрый вечер, господа! — басом произнес Черемисов. Берцио увидел меня — наши глаза встретились. Без секунды промедления опытный немецкий агент с размаху набросил на голову Черемисова его шинель, и генерал беспомощно взмахивал руками, силясь освободиться от неё. В руке Берцио тут же сверкнул револьвер. — На память... тебе! — выкрикнул он. Пуля вжикнула под моим локтем, а Берцио исчез в темноте коридора, выводящего в уличный сад. Как нельзя некстати из буфетной комнаты в этот момент, выразительно покачивая крутыми бёдрами, показалась с обиженным видом мадам Керковиус — очевидно, шпионка не захотела смиренно ожидать решения своей участи и решила также принять участие в представлении. Возиться с этой дурой мне было некогда — мощным ударом в челюсть я опрокинул свою недавнюю возлюбленную на пол и, перепрыгнув через неё, болтающую ногами в воздухе и что-то несвязно воющую, выскочил в коридор. В раскрытых дверях — чёткий силуэт убегавшего Берцио. — На! На! На! — трижды выкрикнул я, стреляя... Когда он упал, я ещё постоял над ним, наклонившись, и, помнится, дулом револьвера расправил ему роскошные усы. Сомнений не было — да, передо мною лежал он, именно он. Я вернулся в гостиную, где после серии выстрелов все мигом протрезвели и теперь смотрели на меня с некоторым испугом. Граммофон стих, и только жалобно подвывала хозяйка дома, сидящая на полу. — Господа! — объявил я. — Ваше казино прогорело, советую разъехаться по своим частям. Но прежде я позволю себе составить список присутствующих, отметив звание каждого. — А это ещё зачем? — стали галдеть офицеры. — Затем, — пояснил я, — что своим пребыванием в грязном притоне с картами, вином и шлюхами вы нарушили правила благородного поведения, и всем вам предстоит суд офицерской чести. Господин Пассек, где вы? Идите сюда. Прошу вас к столу, и сразу начинайте составлять список. Вслед за этим я позвонил в жандармское управление Вендена: — Выезжайте на улицу магистра Плеттенберга... Зачем? Чтобы поставить клизму паре очаровательных дамочек... — Сволочь! — послышался голос мадам Керковиус. Отвечать на её ругательства я не счёл нужным: — Берите с собой зимние вещи. Меха и прочее... — К чему они мне? — К тому, что Сибирь славится морозами... Впрочем... Знаете, что? Не думаю, что у нашего государства есть лишние средства, чтобы возиться со всякой швалью! С этими словами я достал револьвер. Глаза у мадам Керковиус сразу стали огромными, как у кошки, завидевшей собаку. Породистую морду красавицы исказила безобразная гримаса ужаса. — Нет! Прошу, нет! — вдруг истошно завопила она, пытаясь вскочить на негнущихся ногах. Но мне уже не было дело до этой потаскухи. Раздосадованный неудачей с Берцио, я без колебаний нажал на курок, и Керковиус, сбитая с ног выстрелом, замертво повалилась на пол. Вслед за этим я заглянул в буфетную и влепил ещё одну пулю — прямо в лоб! — покорно сидящей на полу толстозадой Хельге. Та только и успела, что отчаянно выпучить глаза и сдавленно взвыть... Однако, сохранять жизнь дешёвой служанке там, где не снискали пощады даже её хозяева, я считал нелогичным… Офицеров переписали, затем по одному выпускали из притона. Каждый из них на по-роге тщательно перешагивал трупы убитых, которые глядели на недавних товарищей пустыми стеклянными глазами. В разинутом рту покойной Хельги ярко поблескивала золотая коронка. — Не слишком ли сурово? — спросил меня подошедший Пассек. — Нисколько, — ответил я. — В прифронтовой полосе попавшихся шпионов судят военно-полевым судом, который обычно скор на расправу. — И не жалко вам? Такая красавица, совсем ещё молодая... Жить бы ещё, да жить! — Если ей жить, то нам умирать. Это война, любезный, тут некогда разводить санти-менты. Начнёшь думать о её молодости и красоте, увидишь в этом куске мяса живого чело-века, и готово — в нужный момент пожалеешь, и рука дрогнет. А мне в память навсегда врезались слова одного мудрого человека, которые он сказал мне в самом начале моего вхождения в разведку. Он сказал: лучше пусть будет горе в семье одной размалёванной лахудры, чем в сотнях, а то и тысячах русских семей, потерявших на фронте мужа, сына или отца. Поэтому я никогда не задумываюсь, если вижу, что взять со шпионки больше нечего — сразу выписываю свинцовую пилюлю. Вот герр Керковиус — тот мог бы пригодиться, если бы не оказал сопротивления. А эта потаскуха, судя по её поведению — обычный безмозглый "почтовый ящик", и допрашивать её — только время тратить... — Ходят слухи, что вы шлёпнули какую-то известную германскую разведчицу в Салониках... — Честно, не понимаю, что в этом такого особенного. Да, что-то такое было. Но, во-первых, никакой разведчицей, тем более известной, та баба не была — обычная местечковая красотка, цена которой пять копеек за пучок, и то в базарный день. Во-вторых, это была далеко не первая такая шлюха, которую мы с Аписом отправили кормить червей. А в-третьих, шлёпнул ту дамочку Апис, а не я... — Но говорят, это была известнейшая порнозвезда! — Увлекаетесь порнографией? Пассек смущённо потупился. — Нет, но... Но даже я слушал имя Зафиры. Так Апис правда её убил? Насмерть?.. — Разумеется. Пристрелил, как собаку! — И в чем же та дама провинилась? — Слишком вульгарно вертела задом во славу германского Кайзера... Да забудьте вы про эту дешёвку! И она, и эта падаль, — я махнул пистолетом в сторону трупов Хельги и ма-дам Керковиус, — обычное пушечное мясо, которое никто не считает. Нас же с вами, судя по всему, впереди ждут по-настоящему серьёзные дела... Из морга прикатил фургон, и мортусы, закутав покойников в простыни, увезли их в анатомический театр. Вот уж не думал, что именно так закончится эта «детская игра», в которой я рассчитался с фон Берцио за своё былое поражение. И да, к счастью, про эту уже надовшую мне за последние дни Зафиру больше не вспоминал никто и никогда.