Избранный Злом

Эдмунд

      — Эд, я здесь! — бодрый голос Юстаса приносит облегчение. Я позволяю себе расслабиться и тут же жалею об этом: накатывает слабость. Мир, качнувшись, смазывается и кружится. Опираюсь спиной на дерево и встряхиваю головой.       Он жив.       Меня разбудил Каспиан со словами, что мой кузен пропал. Я совершенно не чувствовал себя отдохнувшим. Голова раскалывалась и пульсировала в глазах режущей болью. Кости ломило и тело связала слабость, как при простуде. Только всплеск адреналина помог мне держаться до сих пор и не потерять сознание. Чем дольше мы искали, тем больше жутких теорий приходило в голову. Страх за брата сжал внутренности. Сердцебиение давило на грудную клетку до тошноты. Если бы с ним что-то случилось, я не представляю, что бы сделал. Ведь мы до сих пор не знаем, что будет с нами в нашем мире, если мы умрем в Нарнии.       Но мне до сих пор не известно, что произошло с братом и где он пропадал. Не рано ли я расслабился?       Несколько раз глубоко вдохнув, мне удается немного нормализовать сердцебиение и преодолеть слабость. Я должен быть готов ко всему.       Наконец, из густой растительности показываются Гленсторм и Юстас — живой, совершенно невредимый и даже счастливый — полный контраст того, что я себе нафантазировал. Я застываю. Тревога, граничащая с паникой, которая съедала меня изнутри последние несколько часов, перерастает в гнев, придающий силы. Стараясь не поднимать голоса, я спрашиваю:       — Ты где был? — избежать угрожающе-повелительного тона, отработанного за время правления Нарнией, не получается.       Стоит Юстасу встретиться со мной глазами, с лица спадает улыбка. Он виновато чешет затылок и быстро отвечает:       — Я не хотел, просто Филиус так быстро уходил, что я не успел вас предупредить. Я его просил остановиться, чтобы позвать вас, но он продолжал нестись вперед, как паровоз. Я боялся его потерять. Он же наша единственная надежда…       Пока он виновато тараторит, мне удается окончательно взять себя в руки. Я не знаю, почему чародей поступил таким образом, но понимаю, что Юстас не заслужил моего гнева. Только если немного.       — Найди Каспиана и возвращайтесь в лагерь, — приказываю военачальнику.       Кентавр кивает и удаляется. Юс продолжает притупленно смотреть на землю.       — С тобой все в порядке? — спрашиваю его, вытирая лоб.       Брат поднимает голову и смотрит на меня с выражением побитого котенка. Заметив, что я больше не злюсь, бодрее кивает и слабо улыбается.       — Филиус дал для тебя какие-то травы и записку, — он поднимает руки и только сейчас я замечаю, что он держит мешочек и свиток. — Но я совсем не понимаю, что там написано.       — Наверное, это древний нарнийский язык. Гленсторм должен его знать.       Надеюсь, что послание чародея прольет свет на последние события, и мы сможем понять, как я связан с Колдуньей. И найдем способ ее победить.       Невольно вспоминаю отрывки сегодняшнего сна о ней. Закусываю губу и трясу головой.       — Пошли в лагерь, дождемся остальных.       Пока мы идем, Юстас, не умолкая, рассказывает о встрече с чародеем. Его громкий, ломающийся голос и быстрый темп только усиливают головную боль, но я стараюсь ее игнорировать. Несколько минут назад я был готов все отдать, чтобы услышать его вновь и убедиться, что его владелец невредим.       — …в общем, очень странный, — заключает брат, когда мы устраиваемся у потухшего костра. Его следовало бы разжечь, но у меня нет сил. Стоит мне сесть, перед глазами темнеет и появляются звездочки. От жара лоб и спина покрываются испариной, и в следующую секунду все тело охватывает холод и колотит от мороза. Никогда не привыкну к этим американским горкам моего самочувствия.       Опираюсь на дерево спиной и закрываю глаза, стараясь мобилизовать силы на предстоящий разговор. На секунду я, наверное, выключаюсь, так как голос Юстаса резко выдергивает меня в реальность, заставляя вздрогнуть.       — Еще он сказал, что ты преграда магии.       Открываю глаза. Преграда магии? Что это может значить?       — Что?       — Он так и сказал: «преграда магии». А еще, — его голос становится тише, — что, это для тебя непереносимая ноша.       — Это заметно. Но что значит «преграда»… — договорить мне не дает появление Каспиана и Гленсторма.

***

      Горячий стакан греет руки. Небольшими глотками потягиваю ароматный отвар из трав. Кроме приятного тепла, разливающегося по телу, не ощущаю никаких изменений в самочувствии. Может, их и не будет. Как я понял, чародей не обещал, что мне станет лучше.       Юстас заканчивает более сдержанный рассказ о встрече с Филиусом. Каспиан задумывается, странно поглядывая на моего кузена, как будто оценивая. Возможно, не может понять, почему Аслан выбрал именно его — самого младшего из группы, который в Нарнии всего второй раз. Это мысль тоже мелькнула в моей голове, но сразу же отпала, стоило мне вспомнить, сколько нам было лет, когда мы сели на трон. Аслан лучше знает, кто подходит для этой работы.       Каспиан встречается со мной глазами.       — Ты понимаешь, что Филиус имел в виду, назвав тебя «преградой магии»?       Качаю головой. С одной стороны это словосочетание ясное по своей сути — каким-то образом я не пропускаю магию. Но вот каким — уже не понятно. И что с этой информацией делать тоже.       Мы смотрим на Гленсторма, хмуро вчитывающегося в текст свитка. По его лицу сложно сказать, что там написано, но кажется, он стал мрачнее.       — Гленсторм, какие указания дал нам чародей? — спрашивает Каспиан.       Делаю слишком большой глоток и невольно морщусь — напиток обжигает горло.       Кентавр поднимает голову, проводит по нам пронзительным, спокойно-мудрым взглядом и задерживает его на мне. Что-то неуловимое мелькает на его лице, от чего сердце пропускает удар.       Военачальник смотрит на свиток и торжественно-мрачно читает:       — Я, чародей Филиус, услышал волю Аслана, оную передаю вам. Сын Адама — избранец Света, принял на себя ношу, непосильную человеческому созданию. Темная Магия стремится завладеть телом и душой, дабы обрести сосуд. Как свеча в морозную стужу, добро, хранимое в человеческом сердце, не способно противостоять Тьме. Доколе огонь не станет пожаром, борьбе суждено закончиться поражением. Дабы стать образом Света, Эдмунд Справедливый, король Нарнии, обнови тело, душу и разум. Клинок нимф, омытый слезой дракона, пронзив человеческое сердце, навеки заточит Тьму. Доселе храни помыслы в чистоте, в душу не пускай чувств гневных и раздражительных, дабы не ослаблять путы с темной Магии и не пускать на волю – трещина разрушает дамбу. Такова воля Великого Льва.       Я ожидал стихи или более сложного текста, но Филиус пишет довольно понятно для чародея, если не брать в расчет, что каждое предложение можно понять по своему.       Ясно остается только одно — я должен быть убит клинком нимф.

Каспиан

      Такое бывает только в книгах и легендах, возможно, существует за толстыми каменными стенами, но точно не в замке. Дружба и любовь — я их не знал, пока был принцем. Когда умер отец и Мираз стал регентом, он строго взялся за мое воспитание, чтобы сделать из меня достойного короля. Я непрестанно учился. Не было ни времени, ни возможности задуматься о таких глупостях, как дружба и любовь. Я знал, что мне предстоит династический брак, в котором о любви не может быть и речи. И я не помнил любили ли мои родители друг друга. Любили ли меня? И можно ли позволять кому-то овладевать моим сердцем? Как говорил дядя: это станет слабостью, которой в первую очередь воспользуются мои враги. А о друзьях не могло быть и речи — это достоинство обычных людей, но никак не королей. «Они первые ударят тебя в спину», — не раз поучал меня Мираз.       И только наставник Корнелиус окутывал меня отеческим теплом, которое помогло мне сохранить себя от полного ожесточения — не стать подобием дяди. И, может быть, в итоге, я бы им стал, если бы не встретился с древними правителями Нарнии. Тогда мое представление о мире перевернулось. Впервые я влюбился, а затем обрел друга.       Я был готов отречься от трона, бросить все и пойти за Сьюзен, стоило только ей сказать об этом. Но она ушла, оставив на губах нежный поцелуй и острую боль в безумно колотящемся сердце. Я думал, что сойду с ума. И только обязанность восстановить Нарнию после войны и предотвратить возникновение следующей помогла мне не погрузиться в горе и постепенно забыть о прекрасном образе.       Дружба же до сих пор остается для меня загадкой. Ее нельзя определить каким-то одним ярким и понятным чувством. Это не долг перед Нарнией и подчиненными, не гордость за свою страну и ее народ и не тихая любовь, смешанная с болью, к матери и отцу. Это скорее отсутствие чувств — спокойствие и мир. И именно с Эдмундом я ощутил это. Рядом с ним можно быть собой, свободно размышлять и смеяться. Он может подхватить мои слова и развить их или поспорить. Когда нужно, он поддержит и подскажет. Не нужно бояться показать слабость, так как свою он не скрывает тоже. И его спина закроет мою, когда предатель поднимет нож.       В Эдмунде я обрел не просто друга, а брата. Роднее, которого сейчас нет во всей Нарнии. И теперь я сижу, ошеломленный, задавленный приговором вынесенный ему Асланом. Либо он умрет, так как не вынесет груз магии, либо будет пронзен клинком нимф.       Эти слова выбили из меня воздух. Давление на грудную клетку невыносимое до боли в сердце. Кислород не поступает в легкие. Я стараюсь собраться, обрести контроль над эмоциями, не поддаться им. Сжимаю рукоять меча и несколько раз глубоко вдыхаю. Сейчас мне сложно быть хладнокровным королем, когда на кону жизнь друга, но именно им мне нужно стать, и эти простые и привычные действия помогают мне взять себя в руки.       Осматриваю каждого члена группы. Юстас непонимающе хмурится, не решаясь задать какой-то вопрос. Эдмунд отрешенно смотрит перед собой на землю, сжимая покрасневшими от жара пальцами стакан. По Гленсторму сложно сказать, что он думает — руки скрещены, голова опущена.       — Ты уверен, что правильно перевел? — я знаю, что задавать такой вопрос глупо, так как кентавры одни из самых мудрых существ Нарнии. Но Гленсторм никак не выражает возмущения, ниже клонит голову.       Я сильнее сжимаю рукоять меча и обреченно отпускаю. Вновь смотрю на ушедшего в себя Эда. Не могу понять, что он думает, и отсутствие эмоций на его лице меня нервирует.       — Я не понимаю, — наконец решается заговорить Юстас. — Неужели Аслан говорит, что Эдмунд должен умереть? — голос ломается и последнее слово теряется в шепоте.       Мальчик смотрит на нас круглыми глазами с надеждой, что он неправильно понял. Я знаю, что должен ему ответить, но слова застревают в горле. Отвожу взгляд. Если я продолжу на него смотреть, не смогу дальше сдерживать эмоции. Гленсторм продолжает неподвижно стоять, опустив голову. И вопрос повисает над лагерем тяжелой тучей, вот-вот готовой поразить нас молнией.       — Да, — простой ответ Эда заставляет меня вздрогнуть. Юстас сжимается и бледнеет.       Друг встречается со мной глазами, и я вижу, что он уже смирился. И это выводит меня из себя, кровь вскипает.       Почему мы принимаем слова этого чародея как закон? Мы даже его не видели! Он скрывается и не показывается никому на глаза. Мы даже не уверены, что Аслан его послал! Принесем в жертву Эдмунда, просто потому что так сказал неизвестный старик, которого никто не знает, кроме кентавров?!       — Нет, этого не будет, — холодно отрезаю я.       Эдмунд резко выпрямляется и внимательно заглядывает мне в глаза. Я до сих пор не вижу, что он чувствует.       — Пойдешь против воли Аслана? — хрипло спрашивает.       Я вновь невольно сжимаю рукоять меча.       — Мы не можем быть уверены, что это Его воля, — Эд качает головой, но я продолжаю. — До этого дня никто не встречался с Филиусом. Пока я не найду людей, которые подтвердят его верность Аслану, я не стану действовать по его указаниям.       Эдмунд продолжает смотреть на меня пронзительно-внимательным взглядом, заставляя вновь почувствовать нашу разницу в возрасте. Но гнев не отходит, он охватил каждую клеточку моего тела. Я не готов позволить другу смиренно идти на смерть.       Разве такова может быть воля Аслана? Не верю. Должен быть другой выход!       — У нас не так много времени, — возражает Эд. — Эти травы не смогут сохранять мое здоровье вечно, и Колдунья не будет ждать. Если она тоже знает, что у нас есть шанс заковать Зло навечно, она не будет бездействовать. Ты уже забыл, как охотники за головами проникли в замок? Она сделает все, чтобы заполучить свою силу обратно.       Мой мозг отвергает слова Эда, насколько разумными и логичными они ни были. Я просто не могу их принять. Возможно, во мне недостаточно веры. Возможно, моя тельмарийская кровь не может быть холодной, когда другу угрожает смерть. Но я просто не могу принять слова Филиуса, пока не буду уверен, что он надежный источник. И пока не проверю другие выходы.       — Ты прав, времени мало. Но и верить каждому, кто назовется другом Аслана, в этом случае еще рискованнее. Мы должны все проверить. До тех пор я не позволю тебе убить себя.       Я вижу, что Эд хочет продолжить спор, но его взгляд останавливается на Юстасе. Тот опустил голову, весь сжался и побледнел. На лице — смесь ужаса и горя. Кажется, что еще немного, и он расплачется или потеряет сознание.       Закусываю губу и отвожу взгляд. Он единственный в нашей группе, кто не переживал смерть. Она не проникала в его душу вновь и вновь до тех пор, пока страх захватило тупое онемение. Каждый здесь хоть раз убивал, был на грани смерти или видел кончину любимого или близкого человека, но не Юстас. И мне сложно представить, что творится в его голове… нет, я не хочу представлять, так как когда-то я был таким же как он, пока впервые мой клинок не пронзил тело человека. Тогда смерть стала чем-то иным — не менее пугающим, но знакомым и частым гостем моей реальности и снов.       Эд кладет руку на колено брата и тихо произносит:       — Эй… — его голос обрывается, так как ему нечего больше сказать. Ничто не сможет приободрить или утешить Юстаса в этой ситуации.       Мальчик отворачивается, еще сильнее съеживаясь. Эдмунд хмурится и сжимает губы.       

Юстас

      «Все когда-нибудь умрут», — сказал отец над гробом моей бабушки. В тот день я впервые увидел труп. Черное платье контрастировало с синюшно-бледной морщинистой кожей. Подбородок подвязан, на глазах монеты. На лице застыло выражение отвращения, раздражения и презрения. Я видел ее второй раз в жизни, и холодное неподвижное тело не вызывало никаких чувств.       Мне было пять, я многое не понимал, но ясно помню, что не увидел никакого горя. Пока шла процессия и поминки, не было ни слез, ни печали, только раздражение и язвительные фразы от родственников.       Тогда я осознал и признал догму — все когда-нибудь умрут. Умрут и никто не будет горевать, а смерть — это как выключить лампочку. Ты был, а теперь нет. Это закон жизни. Я видел ее в природе, когда муравей нес на своей спинке труп бабочки, паук вводил яд в трепыхающуюся муху или кошка съедала пищащую мышь. Все мы когда-то умрем и не нужно бояться этого.       В школе мой цинизм дошел до самого пика, когда я познакомился с трудами Дарвина. Выживают самые приспособленные — ты должен быть сильнейшим, умнейшим, лучшим во всем, чтобы выжить. Слабым здесь не место — это правило. И когда ты дашь слабину — тебя ждет смерть. И так будет лучше и для тебя, и для окружающих, так как жалкая жизнь больных и нищих — бремя для государства и нации.       Я жил с такой парадигмой до дня, когда в Нарнии впервые почувствовал отвратительно-липкое ледяное дыхание смерти в затылок.       Страх. Он поселился во мне и живет до сих пор.       Смерть начала пугать меня до ужаса. Или должно быть, я просто наконец-то признался себе, что весь мой цинизм и равнодушие на самом деле — маска, которая скрывала этот страх. Возможно, я боялся смерти именно с того дня, как увидел бабушку в гробу? Боялся, что буду лежать так же и никто ничего не почувствует. Секунду назад я был, а теперь меня нет. И всем плевать. Возможно, они даже рады.       Нарния помогла мне понять, что я не только страшусь собственной смерти, но и кончины родных мне людей. Их смерти я боюсь даже сильнее, чем своей. Как жить дальше с этой болью? Я не представляю. И одна только мысль вызывает дрожь во всем теле и проходится холодом по спине.       И теперь я нахожусь в самом эпицентре своего кошмара.       Эду суждено умереть.       Страх вцепился в горло. Кажется, что атмосферное давление увеличивается в несколько тысяч раз — давит на тело, сжимает голову, не дает вдохнуть.       Кас с Эдом спорят, но мне не получается сконцентрироваться на их словах.       Сколько раз за последние дни кузен был на грани смерти? Три? И каждый раз мне удавалось убедить себя, что он выкарабкается, что Аслан не даст ему умереть. Но теперь это Его воля. Великий Лев сказал, что Эдмунд в любом случае умрет — либо от Магии, либо клинка. Надежды нет.       — Эй… — Эд возвращает меня к реальности легким прикосновением к ноге. Я встречаюсь с его мягким взглядом.       Я бы хотел поделиться эмоциями, но слова застревают в сжатом горле. Закусываю губу и отворачиваюсь.       Разве здесь можно что-то сказать?       Эд крепче сжимает мое колено и медленно и решительно произносит:       — Хорошо, будь по твоему, Каспиан.