Избранный Злом

Эдмунд

      Этой ночью Она не появляется. Или мне так кажется.       Луна ярко освещает верхушки деревьев, когда я просыпаюсь. В груди тяжелое, тревожное чувство, будто я забыл что-то важное. Или не сделал.       Некоторое время прислушиваюсь к ощущениям, но точную причину не определяю. Да и это довольно трудно, исходя из событий последних дней. Наверное, любая негативная эмоция сейчас будет уместной. Но если исключить напряжение в грудной клетке, я чувствую себя гораздо лучше после отвара Филиуса — все симптомы простуды ушли, осталась только слабость.       Сажусь и оглядываюсь. Тихо потрескивающие угли от костра слабо освещают прогалину, задремавшего Каспиана и пустое место Юса.       Его снова нет!       Вскакиваю и всматриваюсь во мрак леса, но разглядеть никого не получается.       Возможно, зашел глубже.       Я продолжаю вслушиваться в звуки, ожидая появления брата. В груди пульсирует тревога, но я не вижу смысла поднимать шум. История с чародеем не могла повториться — у кузена нет больше причин далеко уходить.       Краем глаза ловлю движение в темноте. Поворачиваюсь. От мрака леса отделяется высокий силуэт и под ярким лунным светом обретает черты. Гленсторм.       Он почтительно кивает и указывает пальцем направо. Следую взглядом. За стволами деревьев проглядывается небольшая соседняя полянка. В ее центре лежит большое, старое поваленное дерево, на котором сидит мой брат.

***

      Я не знаю, что сказать. Молча стою за спиной Юстаса, рассматривая его понурую фигуру, от одного вида которой колет в груди.       Думаю, в этой ситуации мне проще всех, хотя умереть суждено именно мне. Как будто это давно должно было случиться, и где-то в глубине души я это знал. Возможно, с тех пор, как избежал смерти на каменном столе. Уже тогда я был готов в любой момент искупить свой грех смертью, так как все остальные старания казались бессмысленными и незначительными.       Я не хочу умирать, но я к этому давно готов.       Также мне понятно, что чувствуют Каспиан и Юстас. Будь я на их месте, а они на моем, я тоже не смог бы так просто смириться. Думаю, с этим невозможно смириться. Поэтому я не знаю, что можно сказать брату, чтобы его утешить.       Не обходя дерева, присаживаюсь рядом с Юсом — спиной вперед. Он вздрагивает и резко оборачивается. В слабом свете луны блестят мокрые глаза.       Черт.       — Еще рано меня хоронить, — не подумав, выпаливаю я.       Брат быстро вытирает слезы и шмыгает носом.       Сердце снова сжимается. Я кладу руку на его плечо.       — Тебе надо поспать, завтра у нас долгая дорога.       Он молчит. И я его понимаю. Это точно не те слова, которые хочешь услышать от приговоренного к смерти. Но я не хочу их говорить, так как не готов. Наверное, никогда не буду.       Так как он не отвечает, я больше ничего не говорю. Мы молча сидим, слушая тишину леса, нарушаемую легким шуршанием ветра, шорохом ночных насекомых и шмыганием носа Юса.       Перед сном у меня не было возможности толком осознать свою предстоящую смерть. Мы решили не спешить, вернуться в замок, разобраться со словами Филиуса и проверить, можно ли ему доверять. И как только я лег, сразу же заснул. Теперь же в полной тишине, когда мозг впервые за последние дни не замутнен лихорадкой, голову начинают заполнять образы и вопросы. Что будет со мной в моем мире, когда я умру? Я там просто пропаду?       До щемящей боли в груди резко тянет в последний раз увидеть родителей, Питера, Сьюзен и Люси, чтобы попрощаться. Папа с мамой, вероятно, никогда не примут реальную причину моей смерти и только брат с сестрами поверят Юстасу, когда он расскажет, что на самом деле произошло.       Я бы хотел, чтобы они были рядом…       В области живота связывается узел напряжения, стягивающий и давящий на органы. Встряхиваюсь, стараясь отбросить угнетающие мысли и смотрю на брата.       — Ты как?       Он качает головой.       — Это я должен тебя спрашивать, — хрипло шепчет.       Слабо улыбаюсь.       — Лучше. Травки чародея подействовали.       Юс хмурится.       — Почему ты ведешь себя так, будто ничего не произошло? Аслан сказал, что ты должен будешь умереть… — голос ломается, и он снова всхлипывает. Вытирает слезы.       А как мне еще себя вести?       — Не плачь. Слез не останется, чтобы омыть клинок, — нелепо шучу я.       Брат не сразу понимает, о чем я. Затем укоряюще пронзает меня взглядом и бурчит:       — Я больше не дракон.       Шутка не удалась.       — Ладно, давай серьезно. Как ты хочешь, чтобы я себя вел? Нам и так тяжело. Если я буду нагнетать, лучше не будет. И мне уже тридцать семь, Юстас. Я по-другому отношусь к смерти. Конечно, меня она пугает, но я уже давно смирился с мыслью, что умру. И на самом деле, смерть, которая навсегда заточит Зло — не самый худший вариант. Наверное, даже лучше не найти…       Юс все время, что я говорю, смотрит на траву перед собой. Закусывает губу.       — Но я не хочу, чтобы ты умирал, — еле слышно шепчет.       Горло сжимается. Отворачиваюсь.       На это мне нечего сказать. Слов в голове больше не осталось. Я сжимаю его руку и тихо произношу:       — Прости, Юс. Но у нас нет выбора.

Юстас

      Все кажется таким искусственным. Даже я.       В то мгновение, когда я услышал волю Аслана, как будто кто-то включил свет — я остался в том же мире, но он стал совершенно чужим и жутким. Все фантазии, которые я построил в своей голове, пока был в темноте, растворились. И из сказки я попал в реальность. Нарния стала для меня чужой, и… я так сильно хочу домой!       Я не знаю, как себя вести. Постоянно чувствую, что времени нет. Я не успеваю. Не успеваю ухватиться за последние дни с Эдом. Но должен ли я?       Когда мы возвращались, брат, заметив наши с Каспианом выражения лиц и, наверное, неестественное поведение, сказал, что не хочет все оставшееся время чувствовать себя умершим. И попросил нас вести себя так, будто мы не знаем о его судьбе.       Это сложно. Как мне выбросить это из головы? Забыть? Забить? Это невозможно.       Каспиану, вроде, получается делать вид, что ничего не случилось. Но я вижу, как он меняется в лице, когда думает, что Эд не видит. Если уж он не может, то и мне подавно не получится.       Сейчас в замке собраны все старейшие и мудрейшие нарнийцы, которые стараются подтвердить подлинность личности Филиуса и разобраться в его словах. Как падающий со скалы вцепляется в жалкий кустик, Каспиан ухватился за мысль, что чародей мошенник и нам не придется приносить такую жертву. Но я не могу тоже дать себе эту надежду. Я встречался с Филиусом, и мне совсем не кажется, что он обманул нас.       Эд должен будет умереть.       Эта мысль сковала все мое тело, не давая вдохнуть полной грудью. И кажется, каждая секунда давит на меня все сильнее. Я уже не помню, когда нормально спал. Боюсь написать свои мысли в дневнике, поэтому его не открывал. Есть тоже совсем не хочется. И только перед братом приходится пихать в себя еду, так как он попросил вести себя естественно.       Но, кажется, быть естественным получается только ему.       — Привет, — тихий женский голос развеивает мрак жутких мыслей, возвращая в не более радужную реальность. Я вздрагиваю и оборачиваюсь.       Элиана печально улыбается мне и ставит поднос с едой на стол. Сердце ускоряет ход.       — Привет, — после долго молчания голос ломается. Я откашливаюсь.       Мне ее приставили с первых дней моего здесь проживания. Я сразу обратил внимание на ее невысокую, хрупкую фигуру, нежные черты лица, длинные всегда убранные угольные волосы и яркие карие глаза. Мне было неловко, что она мне прислуживает, и на этой почве у нас завелся разговор. С ней оказалось очень интересно и легко общаться. Я стал ее чаще видеть в замке, и нам удавалось найти время, чтобы прогуляться или посидеть в каком-нибудь уютном уголке. Я ей рассказывал про свой мир и путешествие к стране Аслана, а она о Нарнии и своем прошлом.       — Ты не ешь, — она печально указывает на поднос, который принесла утром.       Я не отвечаю. Так или иначе, все узнали, что Эд должен будет умереть, просто никто не знает почему. В основном, все думают, что он смертельно болен. Элиана — не исключение. Уверен, она понимает, почему у меня нет аппетита.       Она подходит и садится рядом со мной. Какое-то время молчит.       — Моя мама умирала от неизвестной болезни четыре месяца, — тихо произносит она, сжав руки и устремив взгляд в одну точку на полу.       Сердце сжимается. Я смотрю на нее, не зная, что сказать.       — Я долго не могла смириться с тем, что врачи сулят ей скорую смерть, — продолжает она после короткой паузы. — Мы с отцом искали врачей. И даже несмотря на страх перед нарнийцами и запрет с ними сотрудничать, нашли способ, как обратиться к ним тоже. Все было тщетно.       Она снова замолкает. Я вижу, как ей тяжело об этом говорить, но не знаю, как можно ее поддержать.       — Я просто сидела у маминой кровати и смотрела, как с каждым днем ей все хуже. Она увядала на моих глазах, и я ничего не могла сделать… Каждый раз, когда мне нужно было уходить, я не могла перестать думать, что теряю последние драгоценные минуты с ней, — вытирает глаза. — Как-то, когда я вернулась к ней, мама грустно посмотрела на меня и сказала, что на самом деле самое большое проклятие — это не то, что она умирает, а то, что все знают о ее смерти. Так как все мы умрем, но благословение — не знать тот час, когда это наступит. Я сначала не поняла, о чем она говорит. Но теперь…       Она смотрит на меня. В ее глазах слезы. Печальный взгляд проникает под ребра и пробивает сковавшее грудь напряжение. Все эмоции, что я сдерживал, подкатывают к горлу.       — Думаю, что для нее, — продолжает она, — тяжелее всего было не знать, что она умрет, а видеть нашу печаль. Последние минуты своей жизни она жила с ощущением, что уже мертва. Мне не стало легче, но я задалась целью жить так, будто мне неизвестна дата смерти моей мамы. Ведь она права, никто не знает, когда умрет и живет так, будто бессмертен, хотя, возможно, именно сегодня его конец. Мы так жалеем человека, когда знаем его дату смерти, хотя сами можем умереть раньше него. Поэтому я стараюсь жить так, будто последний день у каждого уже сегодня и не горевать заранее.       Я закусываю губу и отвожу взгляд. Я понимаю смысл ее слов. Но мне все равно невыносимо тяжело…       — И не надо сдерживаться, — она обнимает меня, и я больше не могу держать слезы. Она молча гладит меня по голове. И кажется, тоже плачет.

Каспиан

             Я просто тяну время.       Мне трудно признавать, но это так. Мое недоверие к древним нарнийцам, которые говорят, что Филиус на стороне Аслана. Мой поиск других мудрецов, чтобы услышать разные объяснения слов чародея. И мое нежелание говорить на эту тему с Эдом. Я просто тяну время, так как уже давно понял, что его смерти не избежать.       Это воля Аслана.       Но я ничего не могу с собой поделать. Все мое естество против такой жертвы. Почему Эд должен умереть? Разве у нас нет другого выхода, чтобы заковать навечно Зло? Как это может быть воля Аслана? Вдруг, мы все-таки неправильно ее понимаем и Эд умрет зря?       Но больше тянуть время нельзя. Я обязан начать действовать.

***

      Доктор Корнелиус раскладывает перед нами старый пергамент. Символы в нем мне незнакомы, и по лицам друга и Юстаса видно, что не мне одному.       — Клинок дриад — одна из древнейших нарнийских реликвий, — поправив очки, начинает говорить наставник. В груди возникает знакомое чувство предвкушения увлекательного рассказа. Он всегда умел интересно подать даже саму скучную историю. — Она возникла еще до того, как Вы, — кивает на Эда, — пришли к правлению. Говорят, что когда Колдунья захватила власть, проливалось много крови. Она вбрала в себя всю ненависть и злость жертв, впиталась в землю, смешалась с водой и стала проникать в сок деревьев через корни. Нимфы почувствовали, как Зло начинает захватывать их разум, омрачая безумием. Тогда они обратились к древнему мудрецу за советом. По его наставлению, им нужно было пронзить Сердце Земли клинком, сделанным из Первородного дерева. К тому времени немного таких деревьев сохранилось — дриады погибли, оставив лишь сухие стволы. Нимфы последовали совету мудреца и, сделав клинок, пронзили им Сердце Земли.       — А что такое Сердце Земли? — нерешительно перебивает Корнелиуса Юстас.       Наставник понимающе кивает и объясняет:       — Ты, наверное, уже заметил, что есть живые деревья, у которых есть души — дриады, а есть обычные. В Нарнии живые деревья связаны, образно говоря, духовными корнями, которые берут начало от Сердца Земли. Из него рождается нимфа и, говорят, что когда она погибает, то возвращается в него же.       Мальчик понимающе мычит. Наставник продолжает:       — Нимфы пронзили Сердце Земли клинком, и это помогло. Клинок впитал в себя все Зло, которое проникло в Сердце. Но после этого он стал страшным оружием, одно прикосновение к которому сводило с ума. Уничтожить его было невозможно, иначе все темные силы, что он впитал, вырвались бы наружу. Поэтому нимфы запечатали его и спрятали на дне озера Слез.       — В легенде ничего не было сказано про слезу дракона? — спрашивает Эд.       Корнелиус качает головой.       — Насколько я знаю, клинок не был омыт слезой дракона. Но у меня есть предположение, для чего она необходима.       Эдмунд кивает, выражая желание услышать теорию доктора. Наставник продолжает:       — Как я уже сказал, клинок — это воплощение Тьмы. Чтобы очистить его необходимо что-то настолько же сильное и противоестественное для Древнего Зла. Слеза дракона более чем подходящее средство. Чем дольше человек находится в шкуре дракона, тем сложнее ему оставаться человеком, его сердце наполняется ненавистью и жадностью. И говорят, что драконы не умеют плакать.       Мы с Эдом смотрим на Юстаса. Он задумчиво хмурится. Поднимает глаза и заметив наши взгляды смущенно кивает.       — Это правда. Если бы не Рипичип, я думаю, что обозлился бы и возможно сжег Покорителя Зари дотла.       Над столом повисает молчание, которое нарушает Эд.       — То есть нам нужно не только достать клинок, но и каким-то образом пролить на него слезу дракона, — задумчиво произносит он.       Меня снова тянет предложить не следовать словам Филиуса, но я молчу. Мы уже говорили об этом, и каждый раз Эдмунд побеждает меня рациональностью своих аргументов. Хоть травы ему помогают и нашим лекарям получилось собрать такой же набор, Эд не сможет вечно поддерживать жизнь ими. Колдунья тоже не будет ждать, и рано или поздно она найдет способ вернуть свои силы.       И мы не можем ослушаться Аслана…       — Перед тем, как выдвигаться в путь, необходимо выяснить, где найти дракона, — решаю я.       Эд долго смотрит на меня и кивает.       — И я знаю человека, который это может знать, — немного подумав, объявляю.       — Кого?       — Несколько месяцев назад мы заключили охотника на нарнийцев Зарима. Обычно таких преступников мы казним, но история этого охотника… сложная. Я его помиловал и заключил в темницу.       Эд озадаченно смотрит на меня. Я вздыхаю. Прошлому Зарима никто не позавидует. И, возможно, будь я на его месте, поступил бы также. Поэтому помиловал его.       Эд продолжает ждать объяснений.       — Это произошло во время правления Мираза. Зарим с семьей переезжали и на их повозку напали гномы. Они ограбили их и варварски убили его дочь и жену. Издевались над ними перед его глазами и бросили связанного умирать. Ему удалось освободиться, он похоронил семью и поклялся убить каждую нарнийскую тварь. Он стал лучшим среди охотников. Несколько раз дядя обращался к нему, когда требовалось кого-то найти.       Друг хмурится и поджимает губы. Видно, он разделяет мое мнение. Преднамеренное убийство невозможно оправдать, какая бы причина не была. Но учитывая в какое время он жил и почему стал охотником, я не мог так просто его казнить.       

Эдмунд

      Еще во время моего правления в Нарнии, я не раз встречал охотников на нарнийцев. Чаще всего это были люди из других стран, в которых «твари из легенд» были уничтожены или закованы в коллекционных вольерах знати. Тогда Нарния привлекала охотников, так как спрос на «диковинки» в виде фавнов, кентавров, гномов и говорящих животных был большим. За них готовы были платить. Эти охотники были готовыми на все за наживу. Они вызывали только отвращение.       Но Зарим совершенно другой. По его пронзительно-мрачному взгляду и осанке я вижу в нем благородного человека, которому ненависть омрачила разум. Он уверенно заходит в зал. Чуть выше меня, жилистый, с ровными чертами лица, но с застывшим на нем хмурым отпечатком горя и кровавой цели — мести. По нему не видно, что он последние месяцы пребывал в темнице. Он бледен, но ухожен. Борода ровная, кажа чистая, в конечностях ощущается энергия и сила. Дай ему в руки меч, и он будет сильнее тысячи тельмаринских бойцов.       По его походке можно определить, что, какой бы не был срок заточения, его не так просто сломать. Его цель подпитывает его силы, и несомненно, продолжает сводить с ума. Но без нее он бы уже давно обезумел.       Он не задерживает долго глаз на Гленсторме, но я замечаю, что ему хватает и мимолетного взгляда, чтобы оценить врага — найти все его слабые места и просчитать лучший вариант охоты.       Зарим останавливается перед нами. Сначала оценивает темными глазами Каспиана, затем переводит взгляд на меня. Что-то неуловимое мелькает в глубине узких зрачков, как будто он узнает или догадывается, кто я такой. Думаю, будь я младше и неопытнее, меня бы его взгляд смутил или напугал, но сейчас я его выдерживаю. Все-таки мы ровесники, и хоть я не переживал его горя, но за время моего правления, я перенес множество смертей преданных мне людей и порой был близок к тому безумию, что держит Зарима на плаву.       Наконец мужчина с легкой усмешкой отводит глаза и клонится.       — Ваши Высочества, — даже по его голосу можно определить, насколько он контролирует каждую клеточку своего тела.       Каспиан удивленно смотрит на меня, не понимая, как охотник узнал во мне короля. Кивком головы даю ему понять, что не стоит на этом заострять внимания и лучше переходить к сути дела.       — Зарим, ты знаменит своими познаниями о нарнийцах, — со спокойной властностью говорит друг. — Тебе известно, где можно найти дракона?       Охотник криво усмехается.       — Знаю, — и молчание.       Я тоже невольно усмехаюсь. Он манипулирует, играя с неопытностью короля. Сколько таких мужчин, пытающихся задавить своей эмоциональной зрелостью, я встречал в первые годы правления. С ними общаться можно только на равных, не пытаясь доказать свой статус. Для них нет власти в титулах и рангах, только в заработанном авторитете.       Мужчина замечает мое выражение лица. Он явно ждет, когда я вступлю в эту игру, но я молчу. Пусть пока говорит Каспиан. Он король. Мои попытки его огородить, только подкосят его авторитет.       — Что ты хочешь за информацию? — спрашивает друг.       — Зачем вам дракон? — вопросом на вопрос отвечает Зарим.       Кас неуверенно смотрит на меня. Я киваю. Пусть говорит.       — Нам нужна его слеза.       Ответ удивляет охотника. Он сначала нам не верит, а затем громко смеется.       Новый ход — обесценивание наших целей. Игра продолжается.       — Вы хотите заставить плакать самую древнюю и смертоносную тварь во всей Нарнии? И как вы это сделаете? — наконец закончив смеяться, переспрашивает он.       — Поиск способов оставь нам, — нисколько не смутившись, отвечает друг. — Тебя я прошу только указать расположение.       Ощущаю гордость за стойкое противостояние Каспиана. Все-таки несмотря на свой возраст, он хорошо справляется.       — Значит, молва верна. Один из древних королей Нарнии умирает, и вы ищете способ вылечить его. Неужели спасение — только слеза дракона? — он обращается ко мне. Это не просто любопытство, он хочет заставить меня говорить. А я готов отвечать.       — Нет, она поможет меня убить.       В зале о моей судьбе не знает только он и его сбивает с толку моя честность.       Каспиан удивленно смотрит на меня. Он не готов был делиться с мужчиной подробностями. Но я вижу, этому человеку можно доверять. Такие люди готовы умереть за тебя, если считают, что ты достоин. И не так важно, друг ты или просто прохожий. Он умрет, лишь бы спасти невиновного. Такие люди вызывают у меня уважение. И хоть он преступник, в его картине мира нарнийцы — зло. И чтобы он перестал охотиться на них, стоит эту картину перевернуть с ног на голову, а точнее — поставить на ноги. И этого не сделать насильно — он сам должен увидеть, что путь, который он выбрал, ведет не туда.       — Что это значит? — первый вопрос без намерения подавить.       — Когда я попал в Нарнию, ведьма вернула через меня Белую Колдунью, но ритуал был прерван и через меня не смогла пройти ее магия. Я стал преградой для Зла. Чтобы его заковать навсегда, меня нужно убить клинком дриад, омытым слезой дракона.       — Это звучит безумно… если бы я не видел, что Вы говорите правду, — задумывается мужчина. — Никто при дворе, кроме присутствующих здесь, не знает об этом, но Вы мне доверились. Почему?       — Потому что я вижу, что ты благородный человек. Тебе можно доверять.       На мои слова все реагируют удивлением, включая Зарима. Он скрещивает руки и сканирует меня глазами, выискивая лесть, думаю. Но меня это не трогает, так как я говорю искренне.       Мужчина хмыкает и опускает голову, задумываясь.       — Значит, и это правда: древний король — это мужчина в теле юнца.       Это меня задевает. Пока кто-то мне не напомнит про мой молодой вид, в Нарнии я совершенно забываю, что выгляжу как ребенок. Меня легко вывести из себя, просто намекнув на это. Но сейчас я обязан себя контролировать. Глубоко вдыхаю, стараясь отстраниться от эмоций. Если поддамся, не смогу дальше общаться с Заримом на равных — начну доказывать ему, что несмотря на свой вид, на самом деле старше. И это разрушит все. К тому же слова охотника говорят о том, что доказывать ничего уже и не нужно.       Возвращаюсь к главной теме.       — Хоть ты и ненавидишь нарнийцев, ты предан своей стране и народу, поэтому не позволишь Злу освободиться и снова покрыть мир вечным льдом.       — Может, ты и прав. Но как может древний нарнийский король быть сторонником человека как я — злейшего врага нарнийцев.       — Я — не твой сторонник, а король. В твоем случае я не могу оправдать действия моего народа. Я могу понять, но и оправдать твои действия тоже не могу. Пока ты считаешь своим долгом убить всех нарнийцев — в моих глазах ты преступник. Но сейчас мой главный долг — защитить свой народ. И хоть ты не считаешь себя нарнийцем, раз ты живешь в Нарнии, значит и тебя тоже.       Мужчина снова задумывается. И я добавляю:       — Кроме того, несмотря на то, что за тобой ходит молва безжалостного охотника, я вижу, что она преувеличена. Скольких нарнийцев ты пощадил, Зарим?       Взгляд пронзает меня насквозь. Я не ошибся.       Он качает головой.       — Ты мудр и прозорлив, король Эдмунд, — он старается скрыть за пренебрежительным тоном волнение, затронувшее его сердце. Вижу, что он вспомнил те случаи, когда рука не поднялась и он не смог убить. Он укорял себя? Думаю, да. Но и это отличает его от охотников, которых я знал. Он — человек, а не безжалостный зверь.       — Присоединяйся к нашему походу и помоги нам найти дракона. Если за это время, ты не сможешь поменять своего мнения о нарнийцах, то твоей наградой станет смерть древнего нарнийского короля. Если же это мысль не принесет тебе счастья, то думаю, король Каспиан посчитает тебя достойным свободы.       Мужчина коротко смеется. Друг кидает на меня быстрый взгляд, не помнимая, почему я хочу, чтобы с нами пошел жестокий убийца. Если бы он спросил меня об этом прямо, я не смог бы, наверное, дать логичного ответа. Это предчувствие — без Зарима наш поход закончится плохо.       — Ты предлагаешь свою смерть или свободу? Довольно неравноценный выбор, — усмехается охотник.       Я молчу, давая ему подумать.       Каждое упоминание моей смерти, заставляет Каспиана напрячься, поэтому я легко сжимаю его предплечье. Думаю, сейчас моя жизнь предложенная, как часть сделки, только сильнее ударили по нему. Он так и не смирился с моей судьбой.       — Хорошо, я пойду, — наконец решает Зарим. — Только не из-за Вашей смерти или свободы. Мне интересно, как вы заставите дракона плакать.       И он холодно улыбается.