Уже поздно

Отправлюсь ли я в ад? С удовольствием. Но сначала женщины и дети. Под моим полом кончалась и зарождалась жизнь. Петро лоа просит принести еще крови, и ритуальный нож сверкнул не раз, пронзая кусок плоти между бровей точным броском. Метательные ножи больше подходят дилетантам, когда я развлекаюсь со своими дурочками, я использую исключительно томагавк. Костяной томагавк. Я пытался шить пояс из их кожи, отрезал соски, делал маски – все не то. Единственная польза от них — их кости, которыми я кормлю Цербера, наверное, единственное живое существо которому ничего от меня не надо. Цербер — один из моих иссиня-чёрных ротвейлеров, за попытку бегства я, обычно, знакомлю его с дамой. Я получил что хотел. Чем больше их страданий, тем меньше моей боли. Боже, каким же вкусным было мясо вашей дочки! Я разделся догола, чтоб кровью не забрызгала. Я душил её недолго, тщательно вырезав мясо. Светлое, как облака, сладкое, как в первый раз. Угрожала, что расскажет, но не нашла выхода из дома на окраине. За девять дней я сьел все, кроме милой головки и ступней, но в памяти остался нежный запах из духовки, думаю, никогда не ел ничего вкуснее детской плоти... Размышления прерывает отчаянный крик. Я спускаюсь. Прикованные вставали, в один голос кричали "хватит!". Скрежет зубов, хруст костей, кровавые брызги , клочки женских волос разбросанные по полу... Несколько проституток подвешены за руки, кто-то висит вниз головой, кто-то уже отправился в лучший мир, оставшись стойким запахом в подвале моего дома. Я ищу глазами ту, волю которой еще не сумел подчинить. -возьми мой нож, вырежи букву О. — говорю я девушке под 7 номером . Она недоверчиво поднимает затравленные глазки и протягивает посиневшее от цепи запястье... 60 человек смертников, нет, просто 6 десятков смертников, это не люди. В глубине коридора слышу тихий голос. - "прийди и вселился в ми, и очисти ми от всякой скверны..." Я иду не торопясь, обходя стройную шеренгу смертниц, останавливаюсь около нужной. - ты продолжаешь верить в бога? Мой топор это не терпит. Но я не так жесток, совсем нет, я подзываю другую барышню, и прошу ее воткнуть под ногти рыболовные крючки этой монашке. Я давно подчинил номер 17, взамен на свою никчемную жизнь она готова прислуживать. Оставив девушек наедине, я поднимаюсь в спальню, захватив из бара очередную бутылку джина. На коврике лежит цербер, в любую секунду готовый напасть на чужака. Выглянув на улицу, вижу крупные хлопья снега. 31 декабря. Я помню, свое детство будто бы это было вчера, помню свою маму, бывших самок, всяких телевизионных стиляг, помню, как отец в первый раз взял меня в грязном, прокуреном гараже. Мне тогда было тринадцать. Это продолжалось долгие годы, но теперь этот мудак давно уже кормит рыб своей жирной тушей. Помню мать. Она никогда не верила мне, для нее наличие хуя в постели было явно важнее, чем собственный сын. Помню брата, после героина тихо висящего на ремне. Помню когда-то любимую девушку... Любил ли я её? Люблю, когда выпускницы хуем давятся и скулят, люблю трамал ретард, любил каждое ее ножевое отверстие, каждое, из найденных на теле судмедэкспертами. Я люблю всех блядей утопленных в выгребной яме. Я любил, когда по ней ползали тараканы, пока она спала на бетоне в порванном платье. Я люблю, когда боль этих сук переходит доступный порог, я люблю когда мои собаки рвут их на части, я люблю быть тет-а-тет с их конечностями, я люблю их жизнь в параличе и уродстве, я люблю неисправности в самолетах и поездах, я люблю когда младенцев в окно швыряют родители. Я люблю, когда стеёкла врезаются в их десна, я люблю когда моя пуля пробивает чью-то шею навылет, я люблю угарный газ в машине, я люблю ломать пальцы, будто бы это соломка, я люблю вопли инвалидов и сепсисных уродов, люблю гниющие от уколов вены, люблю, когда от голода суки блюют желчью, люблю когда их забирает смерть, люблю когда желудок и лёгкие заполнены водой, люблю, когда они умирают в сугробах, люблю конвульсии под простыней в помещении морга, люблю, если заживо положили в могилу, люблю слушать о том, что бог есть любовь. Я пью. Я хотел быть инженером, хотел семью, хотел двух детей, но теперь я сгусток боли, и в этом нет моей вины. Я хотел мести, но видимо, насилием ничего не добьёшься, я не могу вернуть свое детство, сколько бы голов я не срезал, я не могу терпеть эту адскую боль. Я в последний раз глажу верного друга по голове, и тянусь к тумбочке. Открыв верхний ящик, достаю старенький Маузер. Сел на диван, дослушал речь верховного депутата, перезарядил, и выстрелил себе в рот. Ровно под бой курантов.