Маховик: Во Власти Времени

Октябрь 1981 год. Расшатанный стул едва выдерживал вес его тела. Казалось, мебель развалится, стоит лишь Сириусу пошевелиться или, не дай Мерлин, откинуться назад. Ножки стула иногда противно скрипели, жалуясь на свою тяжёлую жизнь, и парню ничего не оставалось, кроме как сидеть ровно и смотреть прямо перед собой. Как будто он вновь попал на идиотские уроки этикета, во время которых его учили правильно стоять, сидеть, дышать и жить. А ещё улыбаться всем этим взрослым чистокровным придуркам, которые приходили в их дом, где устраивали свои сборища, обсуждая очередной способ, как избавиться от маглорождённых. Было ощущение, что дряхлая мебель каким-то образом смогла прочувствовать всё, что происходило внутри Блэка, начав транслировать это в мир. Потому что внутреннее состояние парня было таким же как стул: слабым и неустойчивым, готовым рухнуть в эту же секунду. Сириус сделал небольшой глоток горького кофе и скривился, но чашку не отставил. Такие незначительные неудобства позволяли поверить, что он всё ещё был живым человеком, а не безликим существом, которое послушно проходило предначертанный судьбой путь. В такие моменты ему казалось, что он марионетка, которая не чувствует и не ощущает, только исполняет то, что вздумается кукловоду. Хотя… Блэк был слишком непокорным, как для марионетки. Иногда настолько, что своей непокорностью удивлял даже себя. Так что, даже если он и был марионеткой, то наверняка доставлял своему кукловоду массу проблем. — Прости, Сириус, я понятия не имел, что ты придёшь в гости, поэтому даже не подготовился как следует. Блэк поднял взгляд на розовощёкого паренька, который смотрел на него маленькими глазами. Казалось, он готов был заплакать в эту же секунду, но Сириус знал, что это особенность, с которой он уже давно смирился, хоть в школе часто отпускал шутки по этому поводу. Питер никогда не смеялся над ними, но и не демонстрировал обиды. Он просто глотал издёвки, словно они ничего не значили. Но они значили, они так много значили для него. Но кому какое дело? — Ничего, Хвост, — Сириус дёрнул головой, как бы отмахиваясь. — Я всё равно не в гости пришёл. В ответ парень что-то неразборчиво промычал и пожал плечами. — И всё равно, — сдавленно, будто ему что-то мешало говорить, произнёс Питер, — я не ждал тебя. Он выглядел так, словно действительно не ждал Сириуса. То есть… это должно было быть нормой, учитывая то, что Блэк не предупредил о своём визите, но такого шока и испуга на круглом лице Питера он не видел, наверное, ни разу в жизни. Даже во время проделок в Хогвартсе, когда они попадались Макгонагалл, Филчу или ещё кому-нибудь, он выглядел более собранным и спокойным. Ведь в любой момент мог спрятаться за спинами других Мародёров, на которых вешали большую часть провинностей. И хоть ребята и были зачинщиками многих шалостей, иногда к ним относились слишком уж предвзято и спешили повесить на них любое происшествие, даже когда они не имели к этому никакого отношения. Обычно отдувались Джеймс и Сириус, конечно. Люпин был именно тем студентом, которого учителя ставили другим в пример. Бедные, они даже не догадывались, что именно он был мозгом многих их вылазок. Тем не менее на причастность к этому Люпина часто закрывали глаза, а Петтигрю воспринимали так, будто его насильно заставили быть частью компании главных хулиганов школы. Знали бы все, что именно в их компании этот парнишка чувствовал себя в безопасности под крылом объективно более влиятельных друзей. Сириус прекрасно знал, что сейчас Хвосту этого не хватает — чувства безопасности. Рядом с ним не было никого из Мародёров, и ему приходилось учиться защищать себя в одиночку. Ничего. Всем приходится. Блэк мог бы пожалеть Питера. Если бы ему действительно было жаль его. Его не преследовали, не пытались убить и ему не угрожали. Так что, если подумать, то Петтигрю был именно тем человеком, который потерял на этой войне совсем немного. Намного меньше, чем любой из тех, кого Сириус знал. Ему оставалось только быть в безопасности и держать рот на замке — вот и вся задача. Никаких побегов, преследований, легилименции, пыток, убийств. Очень редко Сириус мечтал о такой жизни, но трезво понимал, что он вряд ли органично вписался бы в подобную картину. Такой ритм ему совсем не подходил. Совершенно. Подобное было бы лишь глупым симулятором существования, а парень всегда рвался прочувствовать настоящую жизнь. Даже если она имела послевкусие железа и соли. Как бы это ни было страшно, но он привык к этому и начал воспринимать как что-то абсолютно нормальное. — Ты выглядел испуганно, — после паузы, во время которой пристально изучил Петтигрю, произнёс Сириус, — когда я пришёл. Почему? Тебя что-то тревожит? — он на миг сжал губы в тонкую линию, а затем продолжил, и голос его стал стальным: — Или кто-то? — Н-нет, — заикнулся Питер, качая головой, как будто ему внезапно стало холодно, и зубы его клацнули. — Ничего такого… — он отвёл взгляд в сторону и нервно сжал руки в кулаки. Сириус прищурился, ожидая, что сейчас парень что-то скажет. Скажет что-то по-настоящему важное. Потому что Блэк в глубине души знал, что не всё так спокойно, и не всё идёт так, как ему хочется. — Всё нормально, — выдохнул наконец-то Питер, и Сириус почувствовал, как собственные плечи опустились. И всё равно… Было ощущение, что что-то не в порядке. — Ты должен быть в безопасности, если ты понимаешь, о чём я говорю, — понизив тон и отставив чашку с отвратительным кофе, который ему сделал Питер, сказал Блэк. — Будешь в безопасности ты — будут и… — Поттеры, — перебил его Хвост, потупив взгляд маленьких глазок. Было ощущение, что он старается вообще не говорить о том, что происходило вокруг. Как будто чем меньше он об этом думал, тем больше уверял себя, что всё в порядке. Бежал от проблемы? Да, это было похоже на Хвоста. И в который раз уже Сириус задумался над тем, правильно ли они поступили, когда решили поручить Питеру настолько важную задачу? Он совсем не был похож на того, кто мог управляться с тайной, от сохранности которой зависели жизни многих людей. И почти сразу же появилась мысль, что любой их враг думал точно так же. Пожиратели руководствовались этой мыслью, пока пытались поймать именно Сириуса, но никак не Питера. — Ты навещал их? — спросил Сириус, избегая называть друзей по имени. Словно их могли услышать, хотя единственным человеком, который мог услышать их разговор, была мать Питера. И то, сейчас её не было дома. — Несколько недель назад, — пролепетал парень. — Ты ведь сам говорил, что не следует приходить к ним слишком часто, если вдруг за мной кто-то вздумает следить. «Кто-то вздумает следить». Для Питера «кто-то» был безликой паранойей Сириуса, для самого же Блэка это был один из самых близких людей. И, Мерлин, как же Сириус ненавидел себя за это. Но война давно доказала, что во время неё люди открывали в себе всё то, что так тщательно скрывалось внутри них. Возможно, они даже не догадывались когда-то, что именно приготовила для них судьба в будущем. Ведь даже безжалостные убийцы были когда-то невинными существами, а предатели — самыми преданными друзьями. Сириус вздохнул и опустил голову на руки, сложив их на столешнице. Если парень раньше думал, что сильно устал, то сейчас же он смертельно устал. — Сириус?.. — он поднял голову и наткнулся на взволнованный взгляд Питера. Казалось, ему было неловко из-за того, что он в собственном доме потревожил Блэка. Парень вопрошающе кивнул ему, зная, что Хвосту нужна дополнительная мотивация для того, чтобы заговорить. Особенно если он не уверен в том, что собирается говорить. — Я хотел спросить о Марлин… Э-э-э, как она? Она всё ещё в Мунго, так ведь? Сириус кивнул, опуская взгляд. О МакКиннон хотелось говорить меньше всего, даже с учётом того, что ей вроде бы становилось лучше. Так говорили целители. Сириус же этих улучшений не видел. Она всё так же страдала от галлюцинаций и частичной амнезии. Регулуса она не вспомнила. Он продолжал приходить к ней в облике Рона, но все понимали, что так ей вспомнить его будет ещё тяжелее. Но брату было спокойнее, когда Марлин находилась в его поле зрения. Было ощущение, что он боялся потерять драгоценность, к которой сам не мог прикоснуться по понятным причинам, но и отпустить не смел. Просто охранял её, точно сторожевой пёс, ожидая того самого момента, когда МакКиннон вспомнит его. Регулус умел ждать, но, главное, он совершенно непонятным для Сириуса образом верил, что с Марлин всё будет хорошо. Казалось, он подпитывал себя верой в это из-за того, что не хотел — просто не мог себе позволить — сойти с ума от осознания, что момента, которого он так сильно ждал, может не быть. — Она… идёт на поправку, — продублировал Сириус слова целителей. — А Регулус? Сириус вздрогнул, когда в воздухе повисло имя младшего брата. По определённым причинам ему было гораздо спокойнее, когда о нём говорили редко, а лучше, — когда вообще не вспоминали. Стоило уже признаться себе, — а потом уже остальным, — что Сириус Блэк волновался о судьбе младшего брата. Ему искренне хотелось, чтобы тот был в безопасности. Именно поэтому он всё ещё заставлял его пить Оборотное, потому что в какой-то момент Регулус, видно, занял чуточку безрассудства у Сириуса и решил пойти в Мунго в родном облике. Так он надеялся, что Марлин его вспомнит быстрее. В какой-то степени Блэку было безумно жаль этих двоих. — С ним тоже всё хорошо, — пытаясь уклониться от развёрнутого ответа, сказал Сириус. — Он справится. Питер кивнул, поджав тонкие губы. Было видно, что он пытается вновь задать вопрос, но всё никак не осмелится. Он тяжело вздохнул и отвёл взгляд в сторону, когда Сириус всмотрелся в его розовое лицо, пытаясь понять, что тревожит парня. — Что-то случилось, Пит? — Блэку было достаточно знаний о том, что с Поттерами всё в порядке, остальное его… мало волновало. Но всё же Питер вёл себя крайне странно. Может, он всегда был таким, но Сириус просто не обращал внимания на поведение одного из друзей? В конце концов, ему всегда было проще спросить о делах Питера или Люпина у Джима. Тот всегда был в курсе того, что происходило в жизни каждого из друзей, а затем обо всём докладывал Сириусу. Не то чтобы ему было всё равно. Он мог без проблем поинтересоваться жизнью Римуса, хотя, по сути, они друг о друге знали почти всё. А вот с Петтигрю было сложнее… И Сириусу было комфортнее, когда о его делах переживал Поттер. Меньше негатива. Так думал Блэк каждый раз, когда убегал из комнаты, чтобы не слушать нытьё Хвоста. Ему хватало своих проблем, и парень считал, что чужие могут забрать все его силы. Но сейчас-то они уже не были подростками. Они были взрослыми людьми, которые старались делиться своими заботами и помогать друг другу. Сириусу всё ещё было тяжело принимать чужие неприятности за свои, но он действительно старался. — Мне… просто жаль, что так получилось, — тихо проговорил Питер, не поднимая головы. Блэку пришлось чуть поддаться вперёд, чтобы услышать слова парня. — В доме МакКиннонов, — уточнил он. — А, — Сириус дёрнул головой, отгоняя воспоминания злополучного дня. — Да, — коротко кивнул он, чувствуя, как внутри него разрастается тошнота. — Как думаешь, почему всё так произошло? — спросил Петтигрю, опираясь ладонями о столешницу. — Что ты имеешь в виду? — Ну, — Хвост нахмурился. — Почему Пожиратели пришли именно в тот день. Что им нужно было от МакКиннонов? Блэк старался не думать и не говорить о том вечере. Его последствий было вполне достаточно, чтобы понять, что тогда они все лишились чего-то важного. Каждый потерял частичку себя. Они все изменились, только вот в какую из сторон произошли изменения? — От МакКиннонов им не нужно было ровным счётом ничего, — глухо пробормотал Сириус скорее себе, чем Хвосту, который расширил глаза от удивления. — Пожирателям нужен был я и Регулус. — Правда? — щёки Питера в мгновение ока стали пунцовыми. — Зачем? — Потому что Волан-де-Морт приказал им, разве не ясно?! — рявкнул Сириус, раздражённый недогадливостью Хвоста. Он вздрогнул и резко закрыл рот то ли от внезапного крика Сириуса, то ли от имени этого психа, которому пытались угодить такие же ненормальные уроды. — Каждый, — высокий тон Блэка превратился в зловещий шёпот, — абсолютно каждый из них настолько жалок, что без его слова не способен ни на что. Уверен, если бы Волан-де-Морт не… — Сириус в ту же секунду прекратил говорить. — Ты чего трясёшься? Только не говори, что ты боишься его имени, — сталь холодом проскользнула по голосовым связкам парня. — Н-нет, — вновь заикнулся Питер. — Орденовцы не боятся Вол… Волан-де-Морта, ведь... — Я понял, — грубо оборвал его Сириус. Ему не то чтобы вдруг стало жаль Хвоста, просто было противно наблюдать за тем, как он пытается выжать из себя последние капли смелости. Право слово, иногда Блэку казалось, что Шляпа сильно ошиблась, распределив его на Гриффиндор. Он тут же дал себе сильного ментального подзатыльника, напоминая себе, что именно этого человека он решил сделать Хранителем Тайны Поттеров вместо себя. — Я уверен, — прорычал он, не обращая внимания на то, как напрягся Питер, — что кто-то сообщил ему о том, где мы будем находиться в тот вечер. — Сириус, ты… — Блэку казалось, Хвост лопнет в эту же секунду от напряжения, словно воздушный шар. — Ты всё ещё думаешь, что в Ордене есть… — Предатель? — он сказал это слишком весело, будто его в действительности забавляло всё, что происходило вокруг. — Я на сто процентов уверен, что он есть, Пит, — он прищурил глаза и понизил тон. — Но мне казалось, ты оставил эти подозрения в прошлом, — сдавленно проговорил Питер. — Ты сам думал точно так же, — резко ответил Сириус. — У Поттеров, помнишь? — Да… но, — парень прикусил нижнюю губу, видно, решив испытать терпение Блэка. — Говори же! — Мне кажется, нет никакого предателя, — выпалил он. — Мы все сражаемся на правильной стороне. Ты ведь видишь. Сириус фыркнул, демонстративно закатив глаза. Подобной чепухи он ещё не слышал. Даже от Питера. — Понимаю, что тебе комфортнее сидеть в норе и думать, что в мире всё хорошо, но я знаю, о чём говорю, ясно? — парень сжал кулаки, и костяшки пальцев побелели. — Когда я вычислю предателя, будь уверен, он пожалеет не только о том, что решился на предательство, но и о том, что родился на свет. Я чувствую, что это произойдёт очень скоро. Сириус даже не обратил внимания на то, что зубы его заскрипели, когда он сжал челюсть; и как дёрнулся кадык Питера, который молча продолжал следить за ним, тоже не заметил. И Блэку стоило бы внимательнее присматриваться к тем, кому он говорил подобные слова, чтобы видеть реакцию, которая нормального человека должна была насторожить. Но он был слеп, когда перед глазами стояла картинка, которую он сам себе выдумал. Иногда легче смириться с тем, что происходит у тебя в голове, чем окунаться в реальность, которая способна уничтожить тебя, растоптать, размазать, не оставив ни частички от тебя прежнего.

***

И это ощущалось как самая настоящая пытка, от которой Гермиона хотела что… получить удовольствие? Весьма извращённый вариант, хотя, казалось, ничто уже не способно удивить её. Череп сдавливало так сильно, что девушка действительно думала, будто он просто разлетится на части, если она продолжит делать это. Но она продолжала. Снова и снова. И снова. Никто не говорил ей, что без магии в мире, где всё было пропитано ею, жить невыносимо тяжело. Потому что Гермиона пришла к этому сама. А ещё никто не сказал, что она будет чувствовать себя полным дерьмом, если вдруг лишится своего волшебства. Как будто она больше ни на что не была способна без него. Казалось, магия была её скелетом, но сейчас того, что было опорой всего её организма, не было. Просто. Не было. Можно было считать себя маглом, сквибом? Гермиона склонялась к положительному ответу, но другие не принимали такой позиции и упрямо твердили, что это своеобразный обряд перерождения; убеждали её в том, что позже магия станет ещё сильнее. Стоит только подождать. Наивные. У неё не было времени, чтобы ждать. Ни у кого его не было. Невидимые часы, тиканье которых стало постоянным спутником Грейнджер, где бы та ни была, не позволяли забыть, что время — тик-так — уплывало. Безвозвратно. Угнетающе. Как будто вместе со временем уплывало ещё что-то важное. Надежда? Да, кажется, именно она. Может, Гермиона была ужасно поверхностной? Или же, наоборот, искала смысл там, где не стоило? Но при этом она упускала каждый по-настоящему важный момент, который мог значить слишком много в её жизни. Она могла изменить свою жизнь. Жизнь каждого. Но, да, нужно было посмотреть правде в глаза, даже если один из них был закрыт. Гермиона была трусливой. И всё, что видели её глаза, было лишь последствием её трусости. Жалкой. Ничтожной. Отвратительной. Трусости. Она злилась на себя, но продолжала пытаться сделать лучше, помочь, пожалеть. Чёртов парадокс её жизни. Даже зная, что она этого, может, и не заслуживает, Гермиона пыталась дотянуться до магии, которая всё время только крепче цеплялась за её мозг, пуская в него корни в попытке защитить его. От чего волшебство защищало её разум, если единственным врагом для себя была она сама? Может быть, от неё и защищала. Потому что Грейнджер была уверена, что как только она останется один на один со своими мыслями, тут же лишится рассудка. И история эта будет куда печальнее истории Марлин. Марлин медленно, но точно шла на поправку, а Гермиона не излечилась бы ни при каких обстоятельствах. Она бы только добила себя, да, точно. Сделала бы так, чтобы этот процесс произошёл как можно скорее. И это тоже можно было считать своеобразной жалостью к себе. Потому что Гермионе не хотелось мучиться. Хотелось, чтобы всё прекратилось в одну секунду. Но Вселенная никогда не обращала внимания на её желания. Она отправилась домой из Мунго на третий день после того, как пришла в себя. Целители давали наставления и убеждали её в том, что для быстрого восстановления стоит избегать любых раздражителей. Что ж, за то время, что она провела в больнице, раздражителями были именно целители и их лимонные халаты. Поэтому от некоторых Гермиона всё-таки избавилась, вернувшись домой. И всё казалось таким, как прежде, разве что атмосфера стала более угнетённой. Всё это время Гермиона пыталась вернуть свою магию, прекрасно осознавая, что в скором будущем она ей понадобится. Она должна была быть сильной, но получалось всё в точности наоборот. Никогда ещё Грейнджер не чувствовала себя такой слабой и ни на что не способной. И, наверное, хорошо, что дом Сириуса был надёжно защищён, потому что девушка была уверена на сто процентов в том, что если бы на него напали Пожиратели, она бы не смогла защитить ни дом, ни себя, ни тех, кого любила. Сириусу было легче находиться взаперти из-за того, что такую же участь познала и Гермиона. Он всё время пытался её утешить и убедить в том, что всё скоро будет хорошо. Ей же оставалось отсчитывать дни до того, как всё не только не станет лучше, но и разрушится, точно карточный домик. Один порыв ветра — и ничего нет. Регулус почти всегда был в Мунго, продолжая обращаться в Рона с помощью Оборотного зелья, которое варил, казалось, постоянно. Приходя к ней под обликом Уизли, он защищал в первую очередь её, а потом уже себя. Нужно было радоваться тому, что он не был награждён темпераментом старшего брата и не бросился искать тех, кто убил МакКиннонов. Но Гермионе всё же казалось, что Регулус что-то замышляет. Просто ждёт подходящего момента. Марлин становилось лучше, но её всё так же преследовали галлюцинации, иногда она впадала в апатию или же, наоборот, становилась настолько активной и нервной, что это едва не переходило порог истерии. Тревога могла застать её врасплох, и тогда девушка просто терялась в своих чувствах и эмоциях, не понимая, что с ней происходит. Но все эти приступы происходили гораздо реже. Регулус был уверен в том, что МакКиннон вспомнит его совсем скоро. Гермиона не могла понять, почему подруга забыла именно Регулуса, который вовсе не был её раздражителем, потому что он, по сути, никогда не был настоящей угрозой для неё. Но разум Марлин начисто стёр все воспоминания, которые как-либо касались младшего Блэка. Гермиону преследовала теория о том, что, возможно, в тот вечер МакКиннон слишком много думала о парне: во время ужина, танцев и сражения. Все её мысли были заняты Регулусом, когда его пытал Пожиратель, которого Грейнджер в итоге и убила. Сознание и подсознание Марлин могло посчитать, что парень был для неё опасностью, поскольку во время шока и стресса, когда у неё на глазах погибла вся семья, она вряд ли могла мыслить трезво. Гермиона не говорила об этом Регулусу, потому что была уверена в том, что это только сильнее ранит его, пусть он этого и не продемонстрирует. Как оказалось, те, кто кажутся холодными и неприступными, чаще всего нуждаются в тепле и понимании. А ещё Грейнджер ждала Дамблдора. Она надеялась на то, что он даст чуть больше объяснений, чем целители, учитывая то, что он полностью знал всю её ситуацию. Обычно директор был именно тем, кто вносил свою лепту, и всё становилось намного понятнее, даже если это было сложно принять. Например, ситуация с частью её души и ребёнком, с которым она делила свою душу; или то, что он рассказывал о смерти Гарри. Гермиона этого не слышала, но Рон сказал ей тогда, что директор прекрасно знал, что случилось. Может, он не знал всей правды, но ему явно хватало того, что имелось в его багаже знаний. Но на этот раз Дамблдор не появился, чтобы помочь Гермионе понять, что делать. Он не приходил в Мунго и не навещал её дома. Собрания Ордена стали проходить в других штаб-квартирах, которые девушка, естественно, не посещала, тем самым уничтожая любую возможность увидеться с ним. И это чувство, что заставляло её думать, будто она осталась одна в целом мире со своими проблемами, которые даже не могла решить без посторонней помощи, убивало её. И если это так сильно действовало на её состояние, как тогда Гермиона должна справляться в будущем, когда боль обрушится на неё в десятикратном размере? — Гермиона, ты не виновата в том, что случилось с Марлин, — Рон, казалось, уже в сотый раз повторял это, но она продолжала игнорировать его слова. — Ты ведь не собиралась убивать того Пожирателя… — Но я его убила, Рон. И спасла Марлин. Я нарушила целостность Вселенной. — Ты делала это и раньше, — нахмурившись, ответил друг. — Если бы не ты, Регулус был бы мёртв. Что тоже правильно, если ты помнишь. Гермиона зло посмотрела на парня и отвернулась от него к горящему камину, укутавшись в тёплый плед. Конец октября заставлял дрожать от холода и страха. Казалось, Вселенная, зная, что роковой день должен наступить вот-вот, специально заставляла дни тянуться медленно и утомляюще. Чтобы дать Гермионе больше времени для осознания происходящего. Она продолжала переживать из-за Марлин и из-за того, что понятия не имела, как должна сложиться судьба подруги. Она должна расплатиться… Как и Регулус. А если вдруг смерть решит не забирать их жизни, позволяя наслаждаться ими, — если это можно было назвать наслаждением, — то долг перейдёт на их наследников. Если они у них будут, конечно. Тяжело было осознавать, что именно Гермиона обрекла их на подобную участь, когда всё, чего она хотела для этих людей — счастья и безопасности. Она так сильно хотела, чтобы с ними всё было хорошо. — Ты не можешь ответить за все проступки, которые когда-то совершались, — склонив голову набок, произнёс Рон. — Но тем не менее их большинство — моя вина, — буркнула Гермиона, наблюдая за тем, как языки пламени ласкают расколотое на куски дерево. Рон толкнул её в плечо, заставляя повернуться обратно и взглянуть в его глаза. — Ты винишь себя в том, что спасла человеческие жизни или что? — спросил он, нарочито расширив глаза, как будто его действительно интересовал ответ. — Вряд ли это можно назвать спасением, учитывая, что именно их ждёт впереди, — безэмоционально ответила она, пожав плечами и покачав головой. — Я не хотела этого. И я не стану больше повторять подобное. — Никто не спрашивал нас, хотим ли мы перемещаться на двадцать лет назад, когда мы прошли Завесу и оказались здесь. Но, знаешь, — Рон на секунду задумался, поджав губы, — иногда то, чего мы меньше всего хотим, может помочь нам обрести самое больше счастье. — Да уж… — хмыкнула Грейнджер, покосившись на парня. — Я счастлива, вижу, что и ты тоже. Уизли задумчиво насупился, и девушка буквально чувствовала на физическом уровне, как он усиленно думает над чем-то. Он слегка сместился, чтобы видеть подругу чуть лучше. — Мне кажется, — медленно произнёс он, — не все кардинальные изменения приносят нам только душевные терзания. Но стоит рискнуть, чтобы убедиться в этом. — Что это должно значить? — пристально посмотрев на друга, спросила Гермиона. — Только то, что некоторые перемены покажутся нам спасением в будущем. — Что?.. — Грейнджер нахмурилась. — Эй, ты куда? Рон поднялся с кресла и пошёл наверх. Выражение его лица не позволяло понять, что он имел в виду, когда сказал то, что сказал. Гермионе не нравилось это. Она всегда могла понять, что задумал друг, а сейчас даже не была уверена в том, что он сделал это. Возможно, это действительно была её паранойя. Но, честно говоря, где-то там, на краю воспалённого сознания, Гермиона хотела верить в сумасшедшие слова лучшего друга. Заставлять себя верить в то, что жизнь давала им второй шанс не просто так. Марлин, Регулус… Они были живы благодаря ей. Этот факт должен был быть облегчением, но чувствовался булыжником на шее, с которым Гермионе приходилось переплывать бушующий океан. Тяжело. И постоянно тянет ко дну.

***

Его не успокаивали ни руки Гермионы на теле, когда она крепко прижималась к нему посреди ночи, ни собственные убеждения, что он слишком остро на всё реагирует. Это было страшно. Постоянно было страшно. Чувство, как будто он забыл о чём-то важном, но никак не мог понять, в чём именно скрывалась причина его паники. Её суть ускользала от него каждый раз, когда парень пытался докопаться до истины. Было ощущение, что чем больше он думает об этом, тем меньше понимает. И это тоже пугало. Сириус и так контролировал не так много аспектов своей жизни, но ему хотелось хотя бы быть уверенным в том, что происходило вокруг него. Как бы там ни было, но парню хотелось контролировать то, что может контролировать обычный человек. Он слышал, что Гермиона не спала — её дыхание было прерывистым и тихим. Она тяжело сглатывала, как будто волновалась о чём-то. Можно было даже подумать, что у них общая причина нервозности. Но Сириус знал, что всё, о чём переживала девушка — потеря магической силы. Как бы она ни старалась, та всё равно не отзывалась на призыв. Он продолжал убеждать её, что как только война закончится, они сразу же уедут, просто чтобы избавиться от тяжести послевоенного мира. Он ведь знал, что после войны людям не становится легче. Некоторые люди вспоминают совершённые ошибки, а некоторые так и не могут приспособиться к существованию в мире. Может, он смог бы даже остаться в Британии, если бы рядом не было Гермионы. Ради неё ему хотелось быть лучше. Хотелось сделать всё возможное, чтобы девушка чувствовала себя хорошо. Как было хорошо ему каждый раз, когда она была возле него. Она была его единственным утешением в этом мире, сейчас же Сириус мечтал стать её утешением в мире, который примет их в свои объятия, как только всё закончится. Осталось ждать не так долго. Совсем чуть-чуть. И жизнь каждого изменится. Хотелось, как в детстве, закрыть глаза и прошептать заветное желание. Пусть всё будет хорошо. Он так сильно мечтал быть счастливым. — Сириус, — позвал его мягкий, едва громкий голос, и тишина комнаты рассеялась. — Да? — собственный голос показался незнакомым — настолько ласково он звучал, когда Блэк говорил с Гермионой. Он привык к грубым высказываниям, никакой нежности и мягкости. Но с ней всё было иначе. Ему хотелось быть совершенно другим рядом с Гермионой. И в этом заключалась её власть над ним. Он повернулся к ней, когда девушка чуть отодвинулась. Лунный свет проникал сквозь неплотно зашторенные окна, позволяя ему рассмотреть её нахмуренное лицо. Гермиона будто усердно размышляла над чем-то, но Сириус понятия не имел, что именно её так волновало. Девушка вновь придвинулась, но уже утыкаясь носом ему в шею. Блэку показалось, что она дрожит, точно напуганный зверёк, когда он обнял её. Хотелось успокоить её, но для начала нужно было успокоиться самому. А это всё ещё получалось плохо. Но Сириус продолжал обнимать Гермиону, прижав к себе ещё ближе, чувствуя, как мягкие кудрявые волосы щекочут лицо. Он мягко улыбнулся, осознав, что её волосы всегда ассоциировались у него с воздушными облаками. Если облака могли пахнуть фруктами. Это всегда было так странно. Ощущать человека таким правильным. Будто неотъемлемой частью своей жизни. Это словно абсолютно точное попадание в цель, когда ты даже не сомневаешься, что победа будет за тобой. Игра была увлекательной, волнующей, опасной. Но это стоило того, чтобы Сириус мог испытывать… что-то настолько настоящее. Без чего его существование грозило прекратиться. Но с другой стороны, смысл тогда существовать, если в жизни не будет её, верно? — Мне так страшно, — прошептала Гермиона, вырывая Сириуса из собственных раздумий. Её дрожащий голос показался неустойчивой каруселью, которая вот-вот сорвётся с петель. — Что тебя пугает? — волосы на затылке девушки колыхнулись, когда он задал вопрос. Странный вопрос, к слову, потому что он сам не мог понять, в чём заключалась суть его страха. Но посвящать Гермиону в это он, конечно, не собирался. — Мне не хочется, чтобы это заканчивалось, Сириус. Так не хочется. Заканчивалось что? Гермиона говорила обрывисто и непонятно. Скорее всего, она уже находилась на грани сна и реальности, поэтому её речь была несвязной. Блэк не хотел её будить, чтобы выяснять, что она имела в виду. Но, несмотря на это, парень всё равно произнёс, даже не зная, услышала ли Гермиона его ответ: — Ты забыла, наверное, да? Это не закончится никогда. Никто бы не догадался, о чём они говорили. Может, вовсе о разных вещах. Но парню почему-то пришла на ум именно эта мысль. После этого ночь была тихой и молчаливой. Можно было подумать, что они просто уснули в объятиях друг друга. Но никто из них не спал. Приближалось утро, а волнение в груди Гермионы и Сириуса разрасталось до исполинских размеров. И только один из них знал, какое будущее их ожидает. Поэтому когда судьбоносный день настал, стуча в окно первыми лучами солнца, этому человеку захотелось, чтобы мир взорвался.

***

Он обожал Хэллоуин. Сириусу всегда казалось, что именно этот праздник дарит людям особенное настроение. Дети веселятся, взрослые наслаждаются атмосферой. В Хогвартсе Хэллоуин всегда праздновался по-особенному душевно. Сириус обожал все праздники, которые встречал в школе; несколько раз он даже оставался там во время рождественских каникул, но празднование любимого праздника в кругу друзей — было одним из самых лучших школьных воспоминаний. Но, в конце концов, стоило уже привыкнуть к тому, что во взрослой жизни не осталось почти ничего из того, что делало его счастливым в детстве. Поэтому и Хэллоуин в этом году казался не чарующим и увлекательным, а серым и отчего-то мрачным. Как будто все праздники в какой-то момент стали квинтэссенцией грусти и печали. Блэк не мог дать разумного объяснения этому, он просто знал, что происходит что-то, что остановить не способен никто из ныне живущих. Возможно, это было взросление. Возможно, что-то более страшное. Или нет ничего страшнее взросления? Недаром ведь люди так сильно боятся становиться взрослыми, зная, что впереди их может ждать совершенно не та жизнь, о которой они мечтали в детстве. В детстве это было так увлекательно — думать о взрослой жизни. Гадать, какие сюрпризы она будет подкидывать. Сириус пришёл к выводу, что гадать наперёд — дурная затея. Иногда сознание человека может изрядно поиздеваться над ним, рисуя в голове идеальную картинку, а в итоге… каждый возвращался в свою реальность. И по неведомой причине эта реальность всегда казалась серой и неприветливой. Это было печально. Но это помогало быть сильнее. Сириус думал об этом несколько дней подряд. Несколько ночей подряд. Каждую свободную минуту, как только оставался в одиночестве. Он думал об этом в ту самую секунду, когда звонкий стук в окно библиотеки заставил его ошарашенно моргнуть и оглянуться по сторонам. Рядом никого не было. Нестранно, потому что он сам решил спрятаться на время от встревоженного взгляда Гермионы, задумчивого — Рона и потухшего — даже с учётом того, что он пытался этого не показывать — Регулуса. Блэк подошёл к окну, распахнув его и впустив в помещение прохладный вечерний воздух, который сразу показался… затхлым, что ли? Мерлин, это всё бред. Такой бред. На него глядела снежно-белая сова, которая держала в клюве конверт. Она гордо задрала голову и посмотрела на Блэка так, словно он должен не меньше часа благодарить её за то, что она потрудилась принести ему письмо от неизвестного отправителя. Парень протянул ей несколько сиклей, подозревая, что, возможно, она желала получить плату за свою работу, хотя было видно, что птица эта была собственностью какого-то волшебника. Сова глянула на Блэка чёрными глазами, и ему показалось, что в них он увидел… осуждение, неприязнь? Нет, он точно сходил с ума. Птица взмахнула белоснежными крыльями и взмыла в вечернее небо, затянутое тёмными тяжёлыми тучами. Должно быть, совсем скоро пойдёт дождь. Сириус открыл оставленный конверт, на котором не указывалось ни его имя, ни имя отправителя, и наткнулся взглядом на знакомый витиеватый почерк. Лёгкое волнение вдруг обрело форму небольшого мячика и поднялось вверх, прямо к горлу. Блэку хотелось сглотнуть, но не получалось. Во рту резко стало сухо. Он пробежался глазами по первой строчке, и удивление не просто накрыло его, оно парализовало. Сириус застыл, точно мраморная неподвижная статуя, вглядываясь в буквы, что складывались в слова, а те в предложения, которые вырывали что-то очень важное из груди. Он мечтал раствориться в чернилах, только бы не осознавать того, что написала лёгкая рука Нарциссы. Собственные руки дрожали, когда он читал письмо сестры второй раз, пока в груди тлел последний уголёк надежды на то, что он просто, чёрт возьми, неправильно всё понял. Или же это могла быть глупая шутка, от которой колени сейчас подгибались. Ему позволило удержаться на ногах только то, что он сел на край стола, за которым чуть меньше пяти минут назад читал какую-то книгу. Он бы и не вспомнил сейчас, о чём та была. «Кузен! Надеюсь, ты догадался, кто является адресантом письма, которое ты держишь сейчас в руках. По крайней мере, я очень надеюсь, что ты получил его. В нём предусмотрительно не называются ничьи имена, ибо есть большая вероятность того, что сову могут перехватить. Это послание будет коротким настолько, насколько может быть таковым при условии того, о чём именно я собираюсь тебе сообщить. Уже несколько дней подряд соратники моего мужа собираются в нашем доме и обговаривают вещи, которые имеют большую ценность для них. Мне не позволено присутствовать на таких собраниях по определённым причинам, называть которые я не стану, но услышать, о чём именно наши гости разговаривают, не составляет особого труда. Таким образом, несколько дней назад я смогла услышать, как наши гости обсуждали одно важное поручение, с которым они долгое время не могли справиться. Думаю, ты догадываешься, о чём именно они говорили, так как причиной, по которой у них не получалось достичь своей цели, в большинстве своём был именно ты. Но не спеши радоваться, потому что, обсуждая это задание, наши гости были весьма довольны результатом своих действий. Они полностью уверены в том, что удача на их стороне, так как судьба сжалилась над ними и послала человека, который был расположен к ним и с радостью решил помочь. И я почти уверена в том, что свою помощь он предлагает не впервые. Это человек, кузен, он абсолютно точно не стоит в одном ряду с моим мужем. Могу тебя заверить, что он один из тех, кого ты хорошо знаешь, более того, кому ты доверяешь. Именно этот человек стал тем, по вине которого твоим друзьям, которых ты так оберегаешь, не боясь рискнуть собой, грозит смертельная опасность. Советую тебе сию же секунду проверить того, кого ты, возможно, подозревал раньше, ибо я верю в твою сообразительность, несмотря ни на что. Может быть, уже сейчас твои друзья в опасности, так что поспеши! P.S. Я знаю, что ты можешь мне не поверить и наплевать на слова, при помощи которых я пытаюсь тебя предупредить. Но я знаю для чего я это делаю. Не ради тебя, не ради того мальчика и его родителей, даже не ради себя. Я прекрасно понимаю, чем всё закончится, если вдруг победа будет за хозяином моего мужа. Я знаю, какое будущее нас ждёт после этого. Можешь мне не верить, но я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в таком мире. Мне кажется, однажды я тебе уже сказала, что безопасность и счастливая жизнь моего сына превыше всего для меня. И я готова рисковать снова и снова только ради него». Кажется, одного мгновения было достаточно, чтобы Сириус сорвался с места, скомкав письмо Нарциссы в руке, сунув его в карман куртки, и побежал со скоростью, с которой обычно убегают от смерти. Если от неё существовала возможность убежать, конечно. Блэк чувствовал себя невероятным дураком. Если бы он мог, врезал бы себе, чтобы очнуться и прийти в себя. Сириус всё время чего-то ждал, но, чёрт возьми, подобного он даже представить не мог. Разве нормальным явлением было то, что Нарцисса отправила письмо, не называя никаких имён? Может быть, она действительно не замышляла ничего дурного и действовала только по велению материнского сердца, но всё же… Вот так предупредить о том, что Поттерам в этот день может грозить смертельная опасность? Это было чем-то за гранью реальности. Но тем не менее слова на бумаге были реальными. Сириусу не пришлось тратить время на то, чтобы проверять подлинность информации, потому что на задворках разума всегда хранилась мысль о том, что среди них есть предатель. Он продолжал верить в наличие шпиона, но так же неистово желал, чтобы эта теория оказалась только плодом его больной фантазии. Но письмо Нарциссы доказало, что Блэк оказался не таким уж сумасшедшим параноиком, каким его окрестил Джеймс, как только Сириус поделился с ним своими подозрениями. Только вот сейчас парень уже не знал, какие эмоции стоило испытывать. Наверное, это должно было стать облегчением, ведь он оказался прав, но всё, что его наполняло — страх и волнение. И сила их была настолько велика, что сознание Блэка стало туманным, и он даже не сразу понял, куда собрался отправиться для того, чтобы остановить предателя, который был опасностью для Поттеров.

***

Кап. Кап. Кап. Несколько капель дождя упало на его разгорячённую кожу. Под ногами, отвлекая от разрывающих на части душу мыслей, хрустел гравий, пока Сириус шёл, оставив свой мотоцикл у ворот. Казалось, этот звук станет последним напоминанием о том, что вся их жизнь, к которой они так привыкли, уже точно позади. Нет, она не просто оставалась позади. Она была уничтожена. И, кажется, именно Сириус был тем, кто мог и одновременно не мог сделать так, чтобы разрушение подавилось в зародыше. Потому что он знал, как остановить это, только вот не был уверен, что у него получится. Ведь, честно говоря, он не был готов столкнуться со своим худшим кошмаром лицом к лицу. Ещё несколько шагов, и дверь одноэтажного дома уже замаячила перед глазами. Блэк прекрасно знал, что, войдя в помещение, он выйдет оттуда уже совершенно другим человеком. Сделает шаг в новую жизнь, только вот в какую из сторон перевесит чаша весов? Сириус тяжело сглотнул вязкую слюну, слыша невероятно быстрые удары собственного сердца в пульсирующих висках. Ему было жарко, несмотря на то, что начинался настоящий ливень, который нёс вместе с собой сырость и мрак приближающегося ноября. Но парню казалось, что совсем скоро начнётся зима. Холодная, жестока и вечная. Он занёс кулак над дверью, громко стуча в неё, вторя ритму своего сердца. Ничего. На секунду показалось, что мир прекратил своё существование. Никто не открывал ему. Блэк постучал ещё раз, более настойчиво. И хоть шум в голове не позволял ему в полной мере слышать окружающие звуки, он был уверен в том, что его удары звучат так, будто парень готов выломать дверь. — Чёрт! — рявкнул он, вновь терзая несчастную дверь, когда она внезапно отворилась. Мужчина на пороге выглядел уставшим и осунувшимся. Свет лампы помог Сириусу разглядеть нити седины в его русых волосах. Выражение лица мужчины было таким, будто он ждал Сириуса. Он изучал парня прищуренным взглядом, поджав губы, а затем дёрнул головой, безмолвно задавая вопрос. — Мне нужен Римус, — без каких-либо приветствий выплюнул Сириус. Он не принял во внимание ни то, как вытянулось лицо мистера Люпина, ни то, как в его голубых глазах мелькнул страх. — Сейчас же, — злоба, обжигая, оголёнными проводами прошлась по его горлу. Он приготовился сделать шаг вперёд, чтобы войти в дом, но мистер Люпин не отодвинулся ни на шаг. Блэк поднял удивлённый взгляд на мужчину, лицо которого хоть и было уставшим, всё равно выражало крайнюю степень уверенности в том, что он делал. Ровно так же, как и лицо Сириуса. Он знал причину, по которой пришёл в этот дом и, честно говоря, думал, что Лайелл тоже догадывается. — Его нет, — спокойно произнёс он, смотря Сириусу прямо в глаза. Парень застыл на мгновение, понимая, что если вдруг отец Римуса говорил правду, то прямо сейчас сбывались все его худшие опасения, но если нет, то… Лайелл плохо помогал своему сыну. Потому что, чтобы быть уверенным в невиновности Римуса, нужно было знать, что он находился дома. Даже с учётом того, что Сириус не верил в безвинность Люпина, он знал, что справедливости ради стоило проверить всё самому. Поэтому парень, пытаясь придать лицу максимально бесстрастное выражение, хотя сделать это было нелегко, двинулся вперёд, отодвигая Лайелла в сторону. — Сириус! — крикнул тот, поспешив за парнем. — Сириус, стой! Но он не слушал. Сириус рывком открыл дверь в комнату Римуса… … и застыл на пороге, почувствовав удар в район солнечного сплетения. Захотелось согнуться пополам и осесть на пол, чтобы хоть немного заглушить ощущение острой боли во всём теле. Дышать было трудно. — Люпин?.. — голос был настолько натянут, что грозил вот-вот сорваться к чёртовой матери. Чёрт! Чёрт! Чёрт! И Сириус тоже должен был сорваться. Потому что… Блять. Так херово не было ещё никогда в жизни. — Сынок, я пытался, но он… — Лайелл влетел в комнату сына, едва не врезавшись на ходу в спину Сириуса. Блэк даже не подумал обернуться, чтобы посмотреть на мужчину, который пытался задержать его. Только вот ради чего?.. И почему никто не сообщил ему, что Римус… — Мерлин… — только и выдохнул Сириус, когда Римус, морщась, начал подниматься с кровати. Вся его грудь была исполосована тонкими, но глубокими линиями, которые напоминали следы от когтей. Они продолжали беспрестанно кровоточить. Судя по тому, что на прикроватной тумбе стояли различные целебные мази и настойки, раны никак не заживали уже долгое время. Лицо парня было ещё более худым и бледным, каким оно может быть при длительных болезнях. На нём тоже Сириус заметил ссадины и царапины, которые уже несколько дней не заживали. Даже с учётом того, что благодаря ликантропии раны Люпина всегда затягивались быстрее, чем у других людей. Блэк видел, как руки парня неконтролируемо дрожали, хоть Римус и пытался скрыть от его взгляда свой тремор. Костяшки рук были стёрты, и раны на них привлекали внимание. Но большая часть боли заключалась во взгляде, который тихо, почти шёпотом говорил Сириусу, что он самый настоящий урод. Люпин смотрел на него, но не сказал до сих пор ни слова, и Блэк сделал ещё один шаг к нему. — Я… Ты… Когда это? Кто это?.. Честно говоря, как только парень увидел, в каком состоянии был Римус, подумал, что, возможно, пережить полнолуние оказалось для него намного тяжелее обычного. Но оно должно было наступить через несколько дней, а значит, — на Римуса напали. Люпин моргнул и покачал головой. Он посмотрел на отца, криво улыбаясь ему. — Со мной всё будет хорошо, пап. Можешь оставить нас. Его голос напоминал звук скольжения гвоздя по стеклу. — Кто с тобой это сделал? — выдавил Сириус, как только почувствовал, что отец Римуса прекратил испепелять его спину своим взглядом и вышел за дверь. Скривившись, Люпин чуть пошевелился на небольшой кровати, а затем запустил костлявую ладонь в растрёпанные волосы. Он тяжело вздохнул. Блэк увидел, как его кости, скрываемые тонкой болезненного цвета кожей, пошевелились, и тут же отвёл взгляд. — Это… неважно, — он сжал губы в тонкую полоску, поднимая на Сириуса глаза. — Нет, важно, кто… — Сириус, — несмотря на то, что Римус выглядел так, будто вечный сон был его заветным желанием, его тон всего на секунду показался строгим. — Почему ты тут? — Я… Римус, я… — парень переступил с ноги на ногу, чувствуя, как конечности немеют. Не найдя слов для ответа, он полез в карман куртки, достав оттуда конверт с письмом Нарциссы и подал его Люпину. Тот дрожащей рукой принял его, развернул и начал читать. Он хмурился, удивлялся и боялся. Ничего странного, учитывая то, что именно было написано в послании. — Предатель… — задумчиво произнёс Люпин после того, как перечитал письмо три раза. — Среди нас предатель. — Да, — кивнул Сириус. — И я… — Пришёл ко мне, — закончил вместо него Римус, не моргая. На его израненном лице после прочтения письма невозможно было понять ни единой эмоции. — Ты пришёл ко мне, Сириус? — Я… Я просто думал, — он звучал так, будто оправдывался. Ах да, точно, он же это и делал. Ведь именно так должен поступать тот, кто облажался. Сильно облажался, к слову. — Что ты… — Шпион Волан-де-Морта. Он не звучал обвиняюще, нет, он звучал так, будто рассказывал наизусть выученный параграф: спокойно, уверенно. Как будто точно знал о том, о чём говорил. Да, Римус Люпин определённо знал, что Сириус всё это время считал его предателем. И от этого было так… тошно и паршиво, что Блэку захотелось удариться головой о стену. — Почему ты ничего не рассказывал нам? — произнёс Сириус, вдруг почувствовав острую нужду сказать хоть что-то. — Об оборотнях, о своих миссиях, на которые тебя отправляли. Даже о том, что на тебя напали, ты не рассказал. — Потому что я не видел в этом смысла, Сириус. Ничего бы не изменилось, если бы я начал делиться своими проблемами. Мы выросли, у каждого из нас теперь своя жизнь. И я никогда не хотел быть ничьей обузой. — Обузой?! — вспыхнул Блэк, скривившись. — Ты сейчас шутишь, что ли? Именно из-за твоей внезапной закрытости я и решил, что ты… Чёрт, да весь Орден так думает! Если бы мы все только смогли поговорить, то… — Кто «все», Сириус? — продолжал говорить спокойным тоном Люпин. — У нас не было на это времени. Поттеров спрятали — к ним не подобраться. А тебя никогда нет рядом, чтобы позволить мне хотя бы повидать друзей, и… — Стой. Удар в грудь. — Что ты?.. — Замолчи, я тебе сказал! — рявкнул парень. В комнату мог ворваться Лайелл, подумав, что Блэк давит на раненого сына, но спустя несколько секунд в комнате всё ещё царила тишина. Казалось, Римус даже прекратил дышать, пока Сириус думал. Даже то, что Люпин оказался не шпионом, не исключало факта того, что среди них всё ещё был предатель. Предатель, который прямо сейчас мог выдавать Волан-де-Морту местонахождение Поттеров. — Сириус, ты... Ты всё ещё думаешь, что в Ордене есть… — Предатель? Я на сто процентов уверен, что он есть, Пит. — Но мне казалось, ты оставил эти подозрения в прошлом. — Ты сам думал точно так же. У Поттеров, помнишь? — Да… Но. — Говори же! — Мне кажется, нет никакого предателя. Мы все сражаемся на правильной стороне. Ты ведь видишь. Стоило поблагодарить того, кто протянул ему очки, которые помогли прозреть. О, да, теперь Сириус видел всё. И теперь ему хотелось выдавить собственные глаза, только бы не видеть больше того ада, который развернулся всего за несколько минут.

***

Он бежал. Бежал так быстро. И надеялся, что впереди, там, за вырванной с петель дверью, его ждёт жизнь. Тёплая. Трепещущая. Неуловимая. Он бежал, зная, что если её там не окажется, умрёт и он. Точно умрёт. Или хуже. Потому что смерть — это всегда спокойствие. Он помнил о том, как думал, что гибель является своего рода спасением. Он не заслуживал спасения. Он не заслуживал абсолютно ничего, что помогло бы обрести блаженный покой. Сириус оказался на пороге дома лучшего друга. Лучшего человека на всей планете. И… не мог заставить себя войти. В голове вдруг проснулись старые воспоминания. О том, как он дрожал от волнения, стоя впервые на этом же месте, когда Флимонт и Юфимия приняли его, как родного сына. Тут он обрёл настоящую семью. Тут он понял, кем является и кем не желает быть. Тут он мог быть не только наследником благороднейшего рода, а просто Сириусом, другом Джеймса Поттера — лучшего игрока в квиддич и любимчика учителей. Любимчика Вселенной, ведь Блэку всегда казалось, что Поттера защищали неведомые силы, иначе он убился бы ещё на первом курсе. Падение с метлы? Отделался ушибом и лёгким головокружением. Подростковая драка? Пара синяков, когда другие мучились со сломанными конечностями. Проклятие слизеринца в коридоре школы? В ответ наслал более сильное, заставив того покрыться шерстью, которую несколько недель не могли убрать ни Помфри, ни целители из Мунго, которых вызвали специально для этого случая. Однажды на четвёртом курсе Эванс треснула его по башке учебником по Трансфигурации так, что у него вылезли глаза из орбит. Нормальный человек заработал бы сотрясение мозга, но Джим лишь почесал тогда место удара и мечтательно улыбнулся ей в ответ. После этого он получил высший бал у Макгонагалл. Сейчас это тоже должно было произойти. Сейчас он тоже должен был отделаться несколькими царапинами, несмотря на то, что его дом был почти разрушен. Сириус так сильно гордился тем, что он причастен к этой семье. Боже, он так сильно их любил. И так сильно ненавидел себя, когда решился на этот шаг. Шаг в пропасть. Захотелось умереть. Захотелось страдать. Чтобы было больно. Чтобы он чувствовал, как сильно он облажался. В коридоре было холодно и жутко. Мигала единственная уцелевшая лампа, которая бросала лучи на… … на тело того, кто однажды стал его братом. Кто стал его поддержкой и опорой. Кто не смотрел на него с опаской, услышав фамилию, которой кичились многие тёмные маги, а протянул руку дружбы, вместе с которой Сириус прошёл десять лет. Прямо у ног лежал тот, чья улыбка позволяла верить в то, что всё будет хорошо, особенно в моменты, когда Блэк считал, что жизнь разрушена. Джеймс поднимал его, когда Сириус даже не собирался подниматься, и спасал его каждый раз, когда Блэк и не мечтал о спасении. Так пусть бы он улыбнулся и сейчас! Пусть бы посмотрел на Сириуса самым добрым, самым понимающим взглядом и выдал какую-нибудь несмешную шутку из своего арсенала глупых шуток. Сириус бы засмеялся. Он бы смеялся так громко и долго, что весь мир услышал бы. Только бы Джеймс улыбался, только бы в уголках его глаз собирались едва заметные морщинки. Он улыбался так часто и тепло. Пирогу матери, истории отца, рассказу Сириуса о том, как он в конце второго курса впервые поцеловал ту девчонку из Рейвенкло, имени которой сейчас бы и не вспомнил. Улыбался, когда говорил о своих друзьях, о том, что любит, о чём мечтает. И, Мерлин, как же он улыбался, когда речь заходила о Лили! Это была не просто улыбка — это был нескончаемый поток эндорфинов, который не поместился бы ни в одном другом человеке. Джеймс был добрым. И приветливым. И смелым. И остроумным. И мудрым. А ещё он был мёртвым. И из-за того изо рта Сириуса вырвался неестественный для человека крик, в котором можно было услышать рыдание. В котором плескались горе и боль. Джеймс мёртв. Его лучший друг мёртв. Человек, которого он поклялся защищать однажды, он… мёртв? Нет. Не-е-ет. Ни за что. Сириус покачал своим мыслям головой, убеждая себя в том, что это всё ему показалось. Или приснилось. Да, точно. Он посмотрел на Джима, который продолжал невидящим взглядом смотреть вдаль. Он должен был встать сейчас, задорно подмигнуть и расхохотаться. Он должен был пойти обнять Лили и Гарри, которые так сильно его любили, ведь Джеймса Поттера невозможно не любить. Вставай же! Вставай, чёрт тебя побери! Потому что это уже не смешно. Потому что мне страшно. Страшно оставаться здесь без тебя. Ты должен сказать, что нечего бояться, слышишь? Что всё будет хорошо. Скажи же, что нужно лишь закрыть глаза, выдохнуть и посчитать до десяти, а затем всё пройдёт. И станет легче. Скажи, иначе легче не станет. Никогда больше не станет. Прошу. Прошу. Пожалуйста. Я умоляю тебя. С затуманенными глазами и разумом Сириус поднялся с колен, на которые упал, как только увидел тело Джеймса, и пошёл наверх по лестнице. Туда, откуда доносился звук жизни. Действительно жизни. Плачущей и встревоженной. Но она трепетала в этом доме. Его трясло, когда он увидел мёртвую Лили. Ту, которая наравне с Джеймсом принимала его не как чужого, а как того, кому можно довериться. Он помнил, как тогда ещё маленькая Эванс непонимающе смотрела на некоторых первокурсников, которые громко удивлялись тому, что старший сын Ориона и Вальбурги попал на Гриффиндор. Она была маглорождённой и, к счастью, её детский ум не был забит всей этой чистокровной ерундой. Позже ей всё-таки пришлось столкнуться с предрассудками чистокровных, которые смотрели на неё свысока. Сириус и Джеймс заставляли замолчать при помощи волшебных палочек тех, кто имел смелость выговорить «грязнокровка» в стенах Хогвартса, а Лили — при помощи острого и ясного ума и хорошо подвешенного языка. И это ведь было неправильно. Всё это. Вся эта… сказка? Сказка, в конце которой детям сообщают лишь о том, что «жили они долго и счастливо. И умерли в один день». Никто не рассказывает, при каких обстоятельствах главные герои умерли и были ли они по-настоящему счастливы. И, может, прожили они вовсе не так долго, как им того хотелось? Но другие истории были не столь важны, когда Сириус был свидетелем другой сказки: настоящей, реальной и жестокой. В ней принц и принцесса любили друг друга, но вопрос заключался совершенно в ином: какой герой этой сказки после её завершения должен был остаться счастливым?