Кукла с синими глазами

      Несмотря на то, что Кольт отвечал довольно редко, Алория обращалась к кукле еще чаще. Малышка не жалела слов и рассказывала ему о своих чувствах, мечтах и воспоминаниях. Алория росла...       Кроме того, она очень любила читать. Ее привлекали яркие сказочные миры с книжных страниц, захватывающие приключения и жаркая любовь. Где-то в глубине души она и сама мечтала обо всем этом. Частенько, посадив возле себя Кольта, девочка принималась читать ему очередной увлекательный рассказ. Книги и кукла стали ее лучшими и единственными друзьями. Иногда Кольт просил ее подружиться с кем-нибудь: подойти к какой-нибудь милой девочке и завязать разговор. Он старался убедить Алорию, что ей нужны настоящие, живые друзья.       — Не говори как мой отец. У меня есть ты — мой защитник. Мне больше никто не нужен. Они могут бросить меня и причинить боль, а ты так не сделаешь. — Всегда отвечала ему девочка, а Кольт лишь молчал в ответ. Она говорила правду, и от этого ему становилось еще больше жаль юную хозяйку. Он надеялся, что она сама скоро поймет: человек не может существовать отдельно от других людей. Скоро она подрастет, и он ей надоест как игрушка; она поставит его на полку и позабудет о нем. От этих мыслей ему было тоскливо. Она живая, а он нет, и их пути очень скоро разойдутся. Глубоко внутри него начало теплиться странное и незнакомое ему доселе чувство. Алория становилась ему родной и он не хотел ее терять, не хотел отпускать, хоть и понимал, что должен.       Но, несмотря на убеждения Кольта, девочка не теряла к нему интерес, а лишь сильнее привязывалась. В свои пятнадцать у нее все еще не было настоящих друзей. Отец продолжал разъезжать по работе, и девочка совсем закрылась в себе. Бывало, прогуливаясь по улице, она прижимала к себе кукольного мальчика и вела с ним разговоры, улыбалась его ответам.       Тогда миссис Павари забеспокоилась не на шутку. Женщина уверяла мистера Лотарина, что девочку нужно спасать, утверждала, что кукла проклята, и девочка во власти злых сил. Отец Алории не верил этому бреду, но не мог не согласиться, что его дочь теряет рассудок от одиночества, и ей нужно общество людей. Тогда он запланировал устроить пир в честь ее шестнадцатого дня рождения и пригласил семьи, с которыми состоял в хороших отношениях. У многих были дети, с которыми мистер Лотарин собирался свести свою дочь.       — Зачем все это, папа? Мы могли бы устроить обычный вечер, как раньше, и отпраздновать в маленьком семейном кругу. — Говорила девушка.       — Тебе исполняется шестнадцать, моя птичка. Ты уже почти совсем взрослая, и я хочу, чтобы ты почаще выходила в свет. Пусть все знают, какая у меня красавица-дочь! — Мужчина поцеловал Алорию в лоб.       — Мне это совсем не интересно.       — Это ты сейчас так говоришь, но вот скоро, сама увидишь, твое мнение изменится. И улыбайся почаще, ты ведь такая милая, а ходишь с угрюмым лицом. — Он потянул дочь за щеки, пытаясь развеселить ее.       — Ну пап! — Она отвернулась и направилась в свою комнату.       — Снова отец пытается меня в общество вывести. Небось, скоро и мужа начнет искать. Я не хочу всего этого. Я хочу всегда быть с тобой. — Девушка обняла игрушку с бездонными голубыми глазами.       — Может, оно и к лучшему. Тебе пора выбросить меня и начать жить как нормальные люди. — Ответил тихий голос.       — Не хочу как нормальные люди. Да и что значит «нормальные»? Те, которые притворяются, будто им есть дело до других? Те, которые улыбаются в лицо, а за спиной ненавидят и пускают сплетни? Те, которые с завистью смотрят на других, у кого что-то лучше? Я хочу жить подальше от таких «нормальных». Жить только с тобой, Кольт.       — Люди разные, Алория. Не все такие, как ты описала. И сама ты можешь стать лучше.       — Не хочу! Просто не хочу!       — Ты говоришь как капризный ребенок!       — Я и есть капризный ребенок. — Прижимая к себе игрушку, прошептала Алория.       — Нет, ты уже не ребенок, а юная девушка. Тебе пора бы задуматься о будущем. О настоящем будущем. — Он говорил то, что сказал бы любой взрослый человек на его месте, но вовсе не то, что хотелось бы ему самому.       — Какой ты скучный, Кольт! Не говори такого! Расскажи лучше что-то интересное. Завтра мой день рождения, сделай мне подарок. Подари мне какую-нибудь необычную историю.       — Ты хочешь необычную историю?       Девушка кивнула. Она лежала на животе перед куклой, поддерживая голову руками.       — Ну что ж, ты сама попросила необычную историю. Слушай.       Когда-то у простого кукольного мастера и его жены-поварихи родился сын с кристально чистыми голубыми глазами, похожих на два бездонных озера. Жена умерла, как только мальчик появился на свет. Дрожащими руками отец забрал сына и назвал его Орвен. Он очень сильно любил мальчика и пытался давать ему все, что мог. Мужчина много трудился, чтобы заработать денег на жизнь. Мальчик рос и старался помогать отцу: ему хотелось, чтобы и от него была какая-то польза. Мастеру было в радость иметь такого подмастерье. Но когда Орвену исполнилось восемнадцать, захотелось ему другим делом заняться. Уж очень ему нравилось рисовать. Нередко и до этого в свободное время он убегал куда-нибудь в лес и рисовал окружающие пейзажи. Но, узнав о мечте сына, отец не воспринял ее с таким восторгом, как хотелось парню. Отец говорил, что куклы их слабо ценятся, а рисунки от неизвестного мальчишки так вообще будут никому не нужны. Орвен расстроился и решил доказать отцу, что тот не прав, но виду не подавал и продолжал трудиться в мастерской, время от времени убегая в лес или к озеру. Ему нужно было создать что-то стоящее, что-то, что захотели бы приобрести.       К озеру часто приходила одна дама со своей собачкой. Орвен невольно поддался искушению и начал рисовать ее. Узнав, в какое время она приходит к озеру, юноша пару раз в неделю прибегал на свое место, ждал, когда прибудет дама, и начинал рисовать. Со временем женщина заметила его пристальный взгляд, хотя он и старался не выдавать себя. Подкравшись к нему сзади, она посмотрела, что он рисует.       — Какая красота! — Воскликнула женщина, хлопнув в ладоши.       Парень от неожиданности и смущения упустил кисти и сразу же бросился искать их в траве, извиняясь за свою неуклюжесть. Женщина лишь захихикала. Ей очень понравилась работа Орвена; она ждала, когда он закончит, посещая его и беседуя с ним. Позже она захотела приобрести картину, пригласив при этом юношу к себе на званый вечер. Она желала показать гостям юного художника, сотворившего приобретенный ею шедевр.       — Ее заинтересовала не картина, а глупый мальчишка, что ее нарисовал. Вот увидишь, наиграется и выбросит как последнюю дворняжку. Все дворяне такие: со скуки не знают, чем занять себя, — ворчал отец Орвена.       — Это только твое предвзятое отношение, отец. Все будет иначе. Вот увидишь, я стану востребованным художником, и эта дамочка мне поможет. Даже если придется лечь с ней в кровать.       — Глупый ты, сын!       Впрочем, отец Орвена не ошибся, отчего парню было тяжелее признавать это. Дама и вправду была заинтересована юнцом, а не картиной, которую после приобретения она пару раз продемонстрировала друзьям, а позже спрятала где-то на чердаке своего особняка. Она игралась с мальчиком, будто с куклой, и вскоре он ей надоел. Она нашла новый объект интереса, а Орвена позабыла. Тогда-то ему и пришлось вернуться к отцу с поражением и забыть о своей мечте стать художником. Отец Орвена уже был стариком — сын у него в позднем возрасте появился; бедность также сильно сказывалась на нем. Орвен видел, как тяжело отцу, и понимал, что куклы не помогут им выжить. Ему хотелось не выживать, а жить.       Юноша записался в матросы. Тогда как раз отправлялся корабль на Туманные острова. Моряки говорили, что там нашли залежи золота, поэтому парень решил воспользоваться шансом. Ему не хотелось оставлять отца на долгий срок, но сам старик не отговаривал юношу.       Не было Орвена целый год. А вернулся он больным: подхватил на корабле лихорадку. Тело и здоровье его были слишком слабыми для таких плаваний и работы. Золота тоже никакого не нашли. Так он обманулся уже во второй раз. Недолго юноша протянул, и покинул отца на девятнадцатом году жизни.       Отец его долго горевал; не мог вернуться к работе. Тогда он еще сильнее истощал от горя, и решил, что сделает свою последнюю куклу. Он хотел, чтобы она была особенной и превзошла все прошлые. Старик хотел сделать ее в память о своем непутевом сынке. Целый год он бросал работу, но потом снова возвращался к ней. Ему было тяжело над ней трудиться: глаза куклы уж слишком сильно напоминали ему о любимом сыне. Закончив работу, он недолго еще прожил, а потом покинул этот мир.       И, казалось бы, семья могла наконец-то воссоединиться в мире ином. Но еще при жизни отец так сильно горевал по сыну, что не смог отпустить его. Мальчик — все, что у него было. Старик каждый день молил всех святых вернуть ему Орвена, сжимая в своих морщинистых ладонях его кисти для рисования. Он хватался за любые воспоминания о нем, пока не ухватился за нити жизни, объединяющие их, как отца и сына. Душа парня не смогла отойти в мир иной и оказалась привязана к отцу. А когда тот принялся за куклу, его желание воссоздать сына связало душу Орвена с игрушкой. Вот так он и по сей день томится внутри куклы в надежде освободиться.       По щекам девушки покатились слезы, и она, зарыдав, бросилась обнимать свою куклу, сжимая с такой силой, что, казалось, еще чуть-чуть и она разобьется на множество осколков.       — Осторожнее, Алория, а то мы очень скоро узнаем, что будет, если разбить куклу-сосуд. — Возможно, он улыбнулся. Тяжело определить, когда настоящего лица не видно. — А вот теперь скажи, Алория, ты все еще не хочешь «нормальную» жизнь?       — Все еще не хочу, потому что я желаю «волшебную» жизнь. И у нас с тобой она будет. Значит, ты Орвен, а не Кольт. Почему ты мне раньше ничего не говорил? — девушка пыталась вытереть слезы, положив куклу напротив себя.       — Ты была еще маленькой, мне не хотелось разбивать твои детские мечты. Я и говорить с тобой не собирался, вообще выдавать свое присутствие, но ты была такой одинокой... В общем, я не сдержался. И мне тоже... было одиноко. Быть безмолвной и неподвижной куклой очень нелегко.       — Кольт... то есть Орвен, я не брошу тебя, обещаю! Я не оставлю тебя.       — Вот этого-то я и боялся, — проворчала кукла, снова сжимаемая Алорией.

***

      В день рождения Алории в доме впервые за много лет было так шумно. Гости приезжали и сразу приветствовали именинницу; некоторые из них, никогда не знавшие и не видевшие девушку, улыбались и обнимали ее, словно самые родные люди. Алория все время ходила в обнимку с куклой. Между собой гости шептались, мол, бедная девочка, рассудок теряет, с куклой разговаривает, ни с кем не дружит. При этом они лучезарно улыбались ей в лицо. Все это было противно Алории, но она согласилась вести себя приветливо и быть вежливой, даже улыбаться гостям с условием, что Кольт пойдет с ней. Впрочем, это он и уговорил ее спуститься сюда. Среди гостей был высокий худощавый мужчина среднего возраста со странными черными глазами и, как оказалась, хороший друг ее отца. Он представился как Ванон Арджектон. Мужчина поцеловал ручку Алории и, улыбнувшись, поздравил ее с днем рождения. Казалось, из его глаз на нее взирает сотня других взглядов. От этого девушку пробила дрожь. Мужчина посмотрел на куклу, и его взор ненадолго задержался на ней.       — А не большая ли ты уже девочка, чтобы с куклами играться? — Как-то хищно улыбаясь, спросил Ванон.       — Для того, чтобы любить куклы необязательно быть ребенком. Некоторые посвящают свою жизнь их созданию и получают наслаждение от своей работы. Например, художники или писатели. Так почему мы не можем наслаждаться продуктом их трудов? Потому что слишком взрослые? Улыбка Ванона стала еще шире.       — Нет, Алория, ты полностью права. Я могу лишь согласиться с тобой. — Он положил свою руку в перчатке на голову девушки. — А где же ты взяла эту куклу? Она ведь особенная, так? — Его глаза немного прищурились.       — Отец мне ее купил очень давно, вот и все, — девушка отошла от мужчины, чтобы он не мог дотянуться до нее рукой. Затем, сильнее прижав к себе Кольта, произнесла: — Простите, мистер Ардженктон, но мне нужно и других гостей приветствовать, — сделав книксен, Алория удалилась.       Уйдя от всех в другое помещение, девушка прошептала:       — Он не показался тебе каким- то странным? Этот мистер Ардженктон меня пугает.       — Может быть, он просто весьма экстраординарный. Но какая-то жуть в нем все же есть, я это тоже почувствовал. Будь с ним осторожнее.       — Да, ты прав...       Девушка вернулась в зал к гостям, снова нацепив маску приветливости.       Позднее вечером все собрались за столом для праздничного ужина. Алория продолжала улыбаться гостям. Все желали ей хорошего и многих благ. Отец рассказывал забавные истории о своей дочери. Девушка обвела взглядом всех присутствующих и заметила, что Ванон не сводит с нее глаз, а точнее с Кольта, что отдыхал у нее на коленях. Мужчина то и дело поглядывал на куклу. Почувствовав, что Алория смотрит на него, он поднял свои жуткие глаза, заглянул в ее и скорчил улыбку. Девушка сильнее прижала к себе Кольта.       Вечер был для нее настоящим испытанием воли и стойкости. Позже ее пытались свести с некоторыми сверстниками, среди которых была милая светловолосая, словно ангелочек, девочка по имени Мирана. Алория пыталась с ней подружиться, но, поняв, что та любит обсуждать только наряды и мальчиков, бросила все попытки поговорить. Для Алории она была слишком скучной и ничем не отличающейся от других. Мальчишки только посмеивались над ее привычкой носить с собой куклу, а другие девочки шептались за ее спиной, хотя при ней не сказали и слова плохого. Так она и возилась с Мираной, которая на фоне остальных была еще относительно приятной.       После ужина некоторые гости остались в их доме на ночевку, и Ванон был среди них. Алория попрощалась с гостями, поблагодарив всех за подарки, и отправилась в свою комнату. Она очень устала за день, поэтому, пожелав сладких снов Кольту, быстро уснула.       — Я буду защищать твой сон, Алория, — в тишине комнаты прозвучал тихий мягкий голос.       — Лучше бы ты о себе подумал, Кольт. Так она тебя звала?       В дверях комнаты стоял высокий худощавый мужчина. Он пожирал куклу взглядом своих черных глаз.       — Мне вот интересно, как тебя поместили в эту куклу? — Он взял игрушку и повертел ее в руках. — Можешь не молчать, не надо притворяться обычной куклой. Я знаю, кто, а точнее что ты.       — А ты кто такой? — спросил Кольт.       — Ох, ты вряд ли слыхал обо мне, если все время был заключен в этом, — Ванон еще раз оглядел куклу. — Таких, как я, называют Собирателями Душ.       — Собиратели Душ? И на что же вам души?       — О, ты знаешь, что душа человека, особенно, если она принадлежит молодому, способна продлить жизнь, отдав нам свой остаток лет. А еще ее вкус ни с чем не сравним: такой сладкий, как сахарная вата, только во много раз слаще, мягче и воздушнее. У животных душа горче и жестче.       — И чего же ты хочешь от меня? — Поинтересовался Кольт, и так все прекрасно понимая.       — М-м-м, ты знаешь, что найти душу, блуждающую по миру, сложно. Чаще всего она сразу перерождается, но не всегда. Уверен, с тобой произошел интересный казус. Его я бы узнал во время нашей поездки...Нужно еще достать тебя из этой коробки, не повредив и не отпустив. Ты отправишься со мной, Кольт, — он перевел взгляд на мирно спящую Алорию. — Тебе не кажется, что ей уже пора бросить свои игрушки? Она ведь уже не маленькая, а ты ее сдерживаешь. На что ты надеешься? Девочка растет, а ты лишь портишь ей жизнь. Даже если она сама тебя не выбросит, ты переживешь ее; она состарится и умрет, а ты все еще будешь заперт в этой кукле. Так ведь лучше для вас обоих. Кольт молчал, ничем не выдавая своего присутствия. Ванон говорил правду, и эта правда больно колола юношу. Это то, что он и сам понимал, но не хотел признавать. Он продолжал молчать.       — Я так и знал, — прошептал Ванон и вышел из комнаты девочки, что продолжала мирно посапывать в подушку.       Кольт в последний раз взглянул на Алорию, как бы прощаясь с ней. Он не хотел думать, как она отреагирует на его пропажу, но надеялся, что, немного поплакав и погрустив, она отпустит его и будет жить дальше, со временем забыв о нем. Будто его и не существовало. По сути, его и не должно было существовать. Он был ошибкой и не более. Но, Господи! Как же ему было больно с нею прощаться...       Кольт не произнес ни слова, пока его уносили из дома, в котором он прожил последние шесть лет.