Там высоко

      Он вышел на сцену под шумок, и его появление не подчеркнул ни оператор, ни осветители. Даже зрители не заметили силуэт певца, приковав внимание к известным артистам. Тем не менее, на лице прибывшего засияла озорная улыбка: он всем сердцем любил публику и на давних выступлениях пылал энергией перед ними, делился частичкой своей души. И даже сейчас, когда с людьми, высекавшими аккорды из своих инструментов, его больше ничего не связывало, он не предаст былой порядок. Сегодня творец покажет, чего стоит; возможно, сыграет для этих людей магнум опус.       Тяжёлая музыка затихала. У огромной публики, на протяжении всей песни скандировавшей группе, сейчас наступила кульминация воя и аплодисментов. Осветитель, наконец, обратил внимание на героя, и верхний прожектор, развернувшись, чуть ослепил певца. Он перевёл дух и собрался с силами.       Если сегодня суждено прозвучать лебединой песне, она должна остаться в веках.       Почти все прожектора, как один, потухли, а немногие оставшиеся осветили певца. Его пальцы мягко застучали по клавишам синтезатора; из динамиков ручьём полилась красивая, печальная музыка. Гитарный оркестр молчал, этих ребят даже не было видно. Как иронично: люди десять лет назад выбросили его из коллектива, но даже спустя годы, пригласив на свой концерт, не хотели выступать вместе с ним. Он стоял на сцене покинутый и одинокий, а из-под его кистей звучала стройная, но грустная мелодия.       — Не ведьма, не колдунья... ко мне явилась в дом...       К горлу подступал комок. Песня эта была у творца одной из любимых, он часто играл её, сидя за инструментом на поздних гастролях. Каждый раз он проживал её, словно в первый, и ноты композиции всегда отдавались эхом в его душе.       Теперь, когда прежний трепет помножился на давно забытый восторг перед публикой, к глазам подступили слёзы.       — Не в пору полнолуния... а летним ясным днём... — Голос его чуть надрывался, пропуская бурлящие эмоции наружу. — "Обычно на рассвете я прихожу во сне... Но всё не так, на этот раз", — она сказала мне...       Люди, прежде освистывавшие каждый его выход и презренно выгонявшие со сцены, теперь слушали исповедь певца, затаив дыхание. Это было похоже на встречу сына и матери после долгой разлуки: недопонимание, бывшее у них нормой во время ежедневных встреч, стёрлось временем и окончательно разбилось тет-а-тет, а место его заменила любовь. Творец никогда не испытывал такого, стоя на сцене; эйфория захлестнула его...       — Там высоко... нет никого. — Пальцы сами собой заиграли быстро, сбивчиво. — Там также одиноко, как и здесь. Там высоко... бег облаков к погасшей много лет назад звезде...       Он не помнил себя от счастья; музыка несла его душу далеко-далеко, а неведомые чары обволакивали, захватывали его тело, насыщая бархатом каждую звучащую ноту, направляя голос так, как никто в мире не смог бы...       Певец часто делился с публикой частичкой собственного «я», но сейчас в ноты складывалось само его естество, разливаясь по широкому залу, огромной волной накатываясь на него и заполняя без остатка...       — ...не ведьма, не колдунья явилась в дом ко мне... А летним днём, испить воды, зашла случайно Смерть...       Повинуясь приказу неизвестного, мысли солиста, стройным оркестром вальсирующие в метафизическом, окончили утопать в образах, в них улетевших ко второму куплету, и вновь построились прежним строем, ослабив невероятное чувство счастья. Только теперь окрылённый певец мог услышать самого себя и взять под контроль свой голос... как безмолвный зал подхватил струящуюся энергию и запел. Нестройный хор голосов звучал для творца слаще лучшей музыки; он с новой силой ударил по клавишам, ни на секунду не позволяя возникшей искре жизни погаснуть.       Он излучал тепло и чувствовал его. Он дарил любовь и счастье той группе людей, что прежде гнала его прочь, и люди платили ему тем же. В конце концов, если это не прощение, то что же тогда?       С этой мыслью солист отпустил финальный аккорд. Его пальцы никак не хотели отпускать синтезатор; магическую связь, что установилась сегодня меж исполнителем и аудиторией, было до боли тяжело разрывать...       Громоподобный голос нынешнего исполнителя уничтожил всё. Тихие чары спали, а руки сами отдёрнулись от инструмента. Беркут ушёл со сцены, но толпа ещё долго скандировала его имя. Своей душой он наполнил весь зал... у самого в сердце осталась лишь пустота.