Сожги меня

…То, что происходит потом, было само по себе загадкой. Я заметил это только в следующую секунду. Лицо у нее вдруг переменилось — теперь она глядела на меня с улыбкой, а в ее больших океанических глазах появился насмешливый блеск. При этом она сделала чуть заметный жест — положив свою маленькую ладошку мне на грудь. И я почувствовал, что в ее взгляде присутствует пугающее знание обо мне и о том, что творится со мной. Ощущение, которое пробирало всего меня в тот момент было похоже на сочетание томной неги, страха и дурмана — но, конечно, не такого, от которого все вокруг расплывается и двоится. И я не знаю, испытывал ли я когда-нибудь подобное прежде. На миг мне представилось, что я гляжу в глаза русалке. Она очаровательна. Но нет! На самом деле это значило, что время данное мне, для наслаждения моей тринадцатилетней пассией вышло. В коридоре послышались размеренные шаги и голос матери… Я понимал что сейчас я нахожусь в очень неоднозначном положении и если мать или отец зайдет в мою комнату и увидит это, то не поймет такую картину. Хотя, все же вряд ли они начнут думать и подозревать самое плохое. Во-первых, — они наши родители, а во-вторых… ну тут даже объяснять не нужно — это же Мэгги, она просто не способна вот так в момент развить в голове подобную ветку мыслей, Патрик тоже. Он скорее пошутит или будет говорить о своем. В эти секунды я все видел будто в замедленной съёмке. Мгновения вдруг растянулись, и чтобы не видеть сейчас случайно проплывшую передо мной райскую картину — эти кораллового цвета губы, я вернул свою голову в прежнее положение. Но и теперь, с параноидальным ужасом преступника чувствовал, как ее тонкие пальчики гладят меня по груди. Но я уже знал, что должен действовать. Нет, я просто обязан что-то предпринять, иначе… О боже… Читатель, только не уличите меня в трусости. Я не так видел какую-то призрачную опасность для себя, как боялся того, что мою нежную любовь от меня отберут. И не удивительно. За годы безумных мыслей о возможной краже моего любимого сокровища и других параноидальных идиотизмов, страхов на этот счёт у меня накопилось в избытке. И сейчас я как никогда уверен, что не ошибаюсь. Я ещё тогда видел, как Генри и ещё пара щенков на неё смотрят. Мной руководила сжигающая ревность просто от мысли, что она может быть не со мной. Меня терзал ужасный страх, что как только кто-то узнает о моем тайном пристрастии, больше ни на шаг не подпустит к моему ангелу. Это было бы для меня самым отчаянным крахом на всю жизнь. Только готовящийся начаться диалог мешал мне рассуждать нормально и принять какое-то решение. Но, неожиданно для меня, все разрешилось так просто и легко, без моего вмешательства. Она быстро слезла с моих коленей и, как спрятавшийся луч в секунду объявившийся в другом месте, моя милая уже сияла, залита солнцем сидела на столе, демонстративно болтая ногами. Как оказалось, Мэгги направлялась не в мою комнату и даже не знала что Билли здесь. Она разговаривала по телефону и ни у кого не было цели поймать грешника с поличным. Наверное читатель уже давно видит во мне обыкновенного параноика. Но я ничего не сказал, чтобы не выдавать своей нервозности, а все так же сидел на стуле, уронив голову в руки, параллельно прислушиваясь. И так, что же было дальше? — моя любимая сестрица услышав, что ей ничего не грозит, повернула голову в сторону дверей и облегченно выдохнула. Еще минуту помучила меня тем, что опять, как бы невзначай облизала и прикусила краешек губ (маленькая плутовка). Затем она хмыкнула и спрыгнула с деревянной поверхности стола, в конечном счете, исчезнув за дверью. Самое пугающее в этом для меня в том, что она делала все это специально. Я уверен, эта девочка знает, что ее осознанные (прошу подчеркнуть на этом слове) действия не останутся без соответствующей реакции. Раздражение и тревога начали расти во мне. Чертовка, она же понимает, на что провоцирует душевнобольного изверга. И кажется, отныне для неё это в полном порядке вещей — использовать в качестве оружия собственную притягательную силу. И чего она добивается, я не могу понять. В любом случае, что бы это ни было — у нее получилось, ведь изначально знал, что со мной все безнадежно. Боже… Как я могу на нее злиться? Моя любимая девочка, мое единственное очарование. Что я делаю? Я не знаю, но я не могу от нее оторваться, так резко и безысходно она все это проделала. И это при том, что я успел уже пару раз проклясть тот день на ранчо, когда наши глаза встретились. (Наверняка именно тогда она все и поняла.) И я не представляю, что мне делать дальше. Как долго я протяну в паре со своим терпением? Рано или поздно один из нас покинет поле боя, и в любом случае для меня это будет поражение. Видите ли, и в том и другом случае мои последние надежды на самообладание падут горой. В обоих случаях я проиграл, вопрос только в том — в какой ситуации мой крах больше? Она сводит меня с ума. И куда только последнее время девается вся ее воспитанность? И что тогда будет с нами, когда родители уедут и последние границы совсем сотрутся? Я не знаю и совсем не хочу знать. Я могу только быть с ней, растить ее в своем сердце, пока оно еще есть. И каждый раз как мы смотрим друг на друга — я знаю, что на этой тихой горной дороге между нами уже нет никого и ничего. Эта дорога полна ям и грязи. Она же станет для неё и для меня смертельной ловушкой. Моя любовь сама толкает меня к пропасти. Иногда я с надеждой думал: что ждет нас (!) впереди? Ведь все, что остаётся мне — это топить себя в туманных надеждах.

***

Ночь. Никогда я не испытывал таких терзаний. Мне бы хотелось описать ее лицо, ее движения — а не могу, потому что, когда она вблизи, моя же страсть к ней ослепляет меня. Черт побери — я не привык к ее такому частому обществу! А если подумать, то завтра, после отъезда родителей, автоматически мы с ней станем еще ближе друг к другу. И знали бы вы, как эта простая мысль сейчас будоражит во мне кровь, пылавшую синем пламенем в моих жилах. Уже который час я не могу заснуть. И я никак не могу избавиться даже от очертаний картины ее чарующей прелести. Если же закрываю глаза, вижу всего лишь застывшую часть ее образа, рекламный диапозитив, проблеск прелестной гладкой кожи и исподу ляжки, когда она, сидя и подняв высоко колено под клетчатой юбочкой, завязывает шнурок башмака. Я писал о ней еще много, но в своей горячности вырвал тот листок и уничтожил его. Помню только в банальнейших выражениях, (возвращаемся тут к дневнику) — примерно так удалось бы мне сейчас описать черты моей Билли: я мог бы сказать, например, что волосы у нее снежно-белые, а губы нежного оттенка коралловые, как облизанный барбарисовый леденец, причем нижняя очаровательно припухлая. В те моменты, когда я могу безнаказанно любоваться своей душенькой, я жалею, что абсолютно не умею рисовать. Я был бы слепым художником и писал картины моей музе с закрытыми глазами, но к сожалению я не Боттичелли и не творец. Я просто Финнеас, просто ее старший брат, с целой выгребной ямой в мыслях, полной озабоченных чудовищ моей похоти, под прикрытием медленной мальчишеской улыбки. Я просто ее брат. Знала бы она, как сложно мне иногда оставаться ей просто братом, когда моя любимая из бледно-розоватого бутона нежного цветка, превращается в дьявольскую соблазнительницу. Как сложно мне, (просто невыносимо) когда в придачу — в придачу к этому мне чуется неизъяснимая, непорочная нежность, проступающая сквозь мускус и вызывающую дерзость. Боже мой, Боже мой… И все это каждый день… Такое чувство, что кто-то сверху играется. Специально подстраивает все тем, или иным образом, и она ведет себя так, словно с чужой воли, чтобы помучить меня. Схема была ежедневно та же: некий инкогнито, имея абсолютную власть над всеми начинал с того, что соблазнял меня, пуская бесов в ее облике извиваться вокруг меня, а затем перечил мне, оставляя меня с тупой болью в самом корне моего состава. Я знал точно, что я хотел сделать и как это сделать, (все-таки у меня был какой-никакой опыт обращения со своей манией) не нарушая чистоты маленькой девочки, которая меня бы несомненно загнала опять в импровизированный санаторий. Там в своеобразной капсуле своего сознания я отдыхал и пытался не изводить себя лишний раз мечтами об этом цветочке. Не знаю сколько еще я продержусь на этот раз и не впаду в полную апатию с мечтами о самоуничтожении… Кабы дьявол не смекнул, что ему надобно мне дать небольшое удовлетворение, ежели он желает, чтобы я и моя искалеченная моим роковым вожделением душа ему еще какое-то время послужили игралищем. И сейчас… С высохшими губами, сквозь разноцветные слои приглушенного света ночника из пойманных звезд, глядел на ее чарующий образ под закрытыми веками. Я вспоминал каждое, даже мимолетное ее касание, взгляды моей феи-соблазнительницы, просто случайно заснятые и навсегда оставшиеся на пленке камеры моей страсти. Я воскрешал в своей памяти все движения моей возлюбленной, собирая в фокус свое вожделение. Я знал, что если как следует сосредоточусь на этом восприятии, то немедленно достигну высшей точки моего нищенского блаженства. Как хищник предпочитает шевелящуюся добычу застывшей, я хотел, однако, чтобы это убогое торжество похоти моего разума совпало с одним из разнообразных движений моей нимфы. Все те движения, все ее вздохи, которые как один сказочный эротический фильм пролетали на проекторе моего затуманенного рассудка. Один раз прикоснувшись к ней, почувствовав жар юного тела мой мозг воспроизводит ее обжигающее дыхание на подкорке сознания каждый раз при встречной мысли. А бывает, что хватает и одного ее взгляда, чтобы сыграть на всех чувствительных струнах моего звериного нутра. С каждым мгновением, животное желание разжигало все больший пожар во мне, пока эта сладкая пытка не испепелила мой последний шанс на самообладание. В следующую секунду внутри меня взорвалось блаженство, заполнив собой все мое естество, оставив на губах горькое послевкусие ее имени, после приторного оргазма. Боже мой, девочка, посмотри что ты со мной делаешь. Отражение острого месяца дрожало на окне, через которое, как через алмаз преломлялось лунное сияние, отбрасывая бледный свет в комнату. Я смотрел на сгиб голого серого потолка и такой же темной стены. Глаза слипаются не так от усталой сонливости, как от желания снова нарисовать и увидеть тебя в своих грешных грезах. Билли… Мой блаженный сон… Можешь брать меня по кусочкам, или всего полностью. Почему бы тебе не забрать меня? Мы бы вместе жили в райских розовых садах, никто и ничто не помешал бы мне наслаждаться тобой, моя нимфа. Но пока это все лишь в страстных задумках. Только здесь, в тайнике моего рассудка, где здравый смысл меня ни за что не найдет, я нечестивыми мечтами изнываю из-за невозможности утолить свою адскую жажду. Иногда, именно в такие моменты как вот сейчас, когда эйфория от оргазма проходит, меня съедает собственное нутро. Оно наверное, вам, читатель видится в край озверелым. Но нет... Мне тошно и стыдно от самого себя. Меня выворачивает наизнанку совесть, которую к вашему удивлению, я за свою жизнь еще не потерял. Меня постоянно терзало и терзает одно и то же суждение. Понимаете, мне страшно. В нашем чугунно-решетчатом мире причин и следствий, не могло ли мое содрогание, вызванное этой нимфой-дьяволицей отразиться на ее будущем? Вот, была моей — и никогда не узнает. Хорошо. Но не скажется ли это пагубно впоследствии, не напортил ли я ей как-нибудь в ее дальнейшей судьбе тем, что вовлек ее образ в свое тайное сладострастие? О, это было и будет предметом великих и ужасных сомнений! Видите, мне не все равно! Вы быть может думаете, что в неизвестной моей душе не осталось больше свободного места простому человеческому сожалению. Если в ваших глазах я бессердечный негодяй, то подумайте еще раз, хорошенько. Вряд ли такие вообще умеют любить. А я люблю, люблю безумно. И сейчас, когда на часах почти три часа ночи я прозрачно осознал, что даже после того, как наплевал на все осязаемые и неосязаемые границы мысленно, вряд ли смогу позволить себе перейти эти же грани в жизни. Моя любовь к ней безгранично-вечна, но ее юная наивность — нет. Мне страшно подумать, нет, просто допустить идею ее насильного совращения мной. Нет, я просто не смог бы. Верьте мне, читатель. Билли — это мой единственный лучик солнца в непроглядной тьме похоти, и жутких чудовищ моего жалкого внутреннего мира. Пусть и жалкого, но не такого кошмарного, как у всех тех убийц или растлителей маленьких, тонких детских тел. Да. Последний раз я слышал об этом по новостям и мимовольно представил, что было бы, если это случилось с моей Билли. И Боже мой… Читатель, надеюсь вы никогда не почувствуете тот тихий, парализующий ужас, который прошиб меня будто током. Я всегда себе говорил, что умер бы за нее, но в тот момент я понял, что смог бы убить, если это будет неизбежно. Весь мир рассыпался и я остался в полной темноте. Потому что она мой мир, она мой свет, а без нее как без солнца — я умираю. Черт возьми! Опять! Грёбанное молчание опять обрушилось на меня и я больше не был в силах это терпеть. Четыре утра. Уже почти утро, через час начнет светать и я больше не буду один. На пластилиновых ногах я поднялся и пошел на кухню, чтобы сделать себе чая и хоть как-то отвлечься. В окне все еще светила половинка месяца, но небо было уже светлее. Я бы может и дальше так просидел, глядя в небесную высоту, но в коридоре послышались какие-то звуки. Признаюсь, к тому моменту я так морально устал, что вполне спокойно и с чистой совестью смахнул это на разыгравшуюся нервную систему, не желая беспокоиться ни о чем. Я уже не доверяю себе и тому что мой мозг выдает за реальность, и так слишком много разочарований в моей жизни. Но нет, моему мозгу этих моих страданий не достаточно, сердце снова дает надежду, что я якобы не один…