Сожги меня

Одиннадцатое марта. Две тысячи пятнадцатый год. Утро. На повестке дня не самая радостная новость — моя Биллс приболела (или что-то вроде этого, потому что видок у нее так себе и состояние тоже не очень). Сейчас уже пол десятого утра, а она до сих пор валяется в постели и ее глаза еще не разлипались — зато сонно бормочет что ей плохо и она, похоже, заболела, когда гуляла вчера с Зои. И тут я правда сомневаюсь. Она либо правда чувствует себя нехорошо и сейчас переживает характерную для любой болезни слабость и усталость, либо очень удачно симулирует. Должен признать, что если вдруг она сейчас притворяется, то я на полном серьезе повелся, потому что я действительно беспокоюсь о ней и думаю, что мне теперь при таком раскладе делать. Это что-то серьезное или обыкновенная простуда? Может на сквозняке просто посидела и теперь заложен нос, или же это какой-то вирус, и я должен звонить маме за справками и советом? Как видите, я в замешательстве, ведь под вопросом, во-первых, — здоровье моей любимой сестрицы, а во-вторых, доверие родителей ко мне, как к старшему ответственному брату. Так что сейчас я стою на кухне и завариваю какой-то чудодейственный (по данным из инструкции), лекарственный чай и параллельно роюсь в аптечке. Очень надеюсь, что это сплошной спектакль, и на самом деле все с ней хорошо. Еще я очень надеюсь, что матери все же звонить не придется, и родители ни о какой болезни Билли не узнают. А тем более это ни во что не выльется, так как, если до Мэгги дойдут сведения, что в их с отцом отсутствие моя маленькая девочка серьезно заболела, то с меня без малейших сомнений голову снимут. И страшно абсолютно не то, что мне прилетит за это, страшно то, что родители потеряют ко мне доверие и уже не позволят себе оставить Билли со мной наедине при их продолжительном отсутствии, а подобные мысли повергали и так страдающее нежное сердце грешника в еще больший ужас. Нет уж, так не будет. Я сделаю все, чтобы мама никак не узнала про эту мелкую болячку моей сестрички. И обещаю, все будет нормально. Повозившись с чайником недолго, я заливаю кипятком заварку из трав и каких-то маленьких стебельков, надеясь, что делаю все правильно по инструкции. Возлагаю надежды на этот ритуал, будто это правда поможет ее скорейшему выздоровлению. Тем временем суп, точнее легкая юшка, уже была готова, и тарелка стояла на столе, немного остывая. Думаю, подымать ли мне мою Билли с кровати и садить за стол, или принести в комнату, чтобы она поела там, но мои раздумья прерывает ее же силуэт в коридоре. В «пижаме», которая состояла из одной длинной розовой туники, моя милая с сонными глазами переставляла босые ноги по направлению к ванной комнате. Она все-таки встала, это было хорошей новостью. Одела ту самую «девчачью тряпку для сна» — как она ее называла, значит, хочет нравиться, потому что обычно она спит в моей старой футболке, что выглядит по ее мнению не очень привлекательно. Жаль, она так ошибочно оценивает мои эстетические предпочтения. Хоть моя маленькая так часто говорит, что ей абсолютно все равно на мнение других, но я же вижу, как она расцветает, когда слышит комплименты… Она не выглядела больной, всего лишь слегка опухшей и невыспавшейся, но это не было так страшно, как если бы она слегла с температурой. Но на всякий случай, лучше проверить — не горит ли она. В ванной слышится шум воды из-под крана, и она выходит. Хочет пройти мимо, и я на секунду задерживаю мысль тронуть ее плечо, но все же не останавливаю ее. И так моя Биллс спокойно проходит к чайнику и наливает в свою любимую кружку чая, садясь за стол, чтобы провтыкать в телефон. Я лишь молча провожаю ее глазами, рассуждая с самим собой, стоит ли дать ей градусник сейчас или позже, и сам не замечаю, как застываю, вцепившись взглядом в ее милое лицо. Моя любимая сестрица вопросительно косится в ответ, и я в который раз ловлю себя на мысли, что мне ужасно хочется ее поцеловать.

***

Это становится невыносимым. Она ведет слишком непредсказуемо — точно как ребенок. Будто ей опять шесть лет, ей-богу, никакой серьезности, даже попытки наладить со мной общий язык и разъясниться. До этого я считал взаимопонимание между нами самым большим нашим достижением в глазах родителей. Сейчас я вижу, что она готова идти навстречу и адекватно разговаривать только тогда, когда маленькой интриганке это выгодно. Никакой, даже банальной симпатии по отношению к брату, который так много для нее делает и так сильно переживает, что за ребенок… Хотя я всегда был рядом, когда что-то случалось с моей милой сестрицей. Я не разделял ее и себя, ее проблемы было равно мои проблемы — никак иначе. Да что там — мы всегда были как одно целое. Она была по-настоящему жестока, она всегда хотела, чтобы я отдал ей все свое сердце и всего себя — одним сплошным пластом, и желала она этого без сожалений. Просто-напросто играя со мной в игры. Я видел, как она смотрит на меня. Иногда мне даже казалось, что она никогда и не любила меня по-настоящему, а вот получить все, чего хотела, хотела очень, и я изо всех сил старался исполнить ее желание. Сейчас я, с книгой сказок лежащей на моих коленях, читаю ей «Русалочку» и чувствую, как дергается мой правый глаз. С трудом сдерживаемое раздражение норовит вырваться наружу и, как взрыв, разнести все в радиусе десяти метров так точно. Я должен быть рад этой ответственности. Должен быть рад, что родители доверили мне заботу о младшей сестре, и даже если она заболела, я должен принимать эти трудности, как ценный опыт, и в первую очередь думать о ее благополучии. Потому что так поступают те, на кого правда можно положиться, так и ведут себя идеальные старшие братья. Но разве возможно быть идеальным страшим братом, если она сама строит стены и постоянно скрывает от меня что-то? Я ведь чувствую, что она мучается совестью — ей стыдно. Маленькая лгунья. Узнать бы о чем она молчит и качает головой, пытаясь наивно доказать мне свою невиновность, словно я ее ровесник. Жаль, что она не осознает всю злую иронию ситуации — я чувствую, что она врет, и притворяться смысла нет. Кажется, в глубине души она это тоже понимает — ее глаза заволокла печальная дымка. Она знает, что я знаю, но продолжает лгать дальше, ну что-ж, посмотрим в какие последствия это выльется… Очень надеюсь, что она сама от своей лжи тяжело не пострадает — не могу смотреть на ее слезы.

***

Двадцать седьмое марта. Две тысячи пятнадцатый год. Утро. Завтрак проходил размеренно и на позитивной ноте. Мэгги наливала нам кофе и обсуждала с Патриком последние новости, пока тот намазывал арахисовую пасту на хлеб. На часах было пол девятого — солнце уже стояло высоко и пробивалось своими лучами сквозь стекла окон на нашей кухне. Было по-особенному приятное и свежее утро — от вчерашних зверских терзаний разума не осталось и следа. Я был не то чтобы весел и активен, но настроение точно было выше среднего и точно лучше, чем обычно. Отвечая на расспросы мамы про наше с Билли времяпровождение за срок их отсутствия, я отвечал быстро и не задумываясь. Ничто не могло выдать нас, хоть я и был в числе тех особей, у кого все чувства написаны на лбу. Я справлялся с вынужденной мерой скрываться весьма успешно — все же мне пришлось стать актером, только не совсем таким, каким хотела видеть меня мать, когда пропагандировала мне идею карьеры в Голливуде. Я не считал то, чем я занимался, ложью. Недоговаривать не равно обманывать и вводить в заблуждение, хотя и этим мне тоже придется занимать свой мозг, если я хочу чтобы мы с моей девочкой были вместе. Наверное, если бы Мэгги узнала, то и на километр к моему цветочку не допустила бы. Это был бы конец всего. Родители не оставили бы мне и шанса к контакту моей маленькой любви со мной. И ведь не объяснишь же, что ничего греховного в этих отношениях нет. Это самое чистое и сильное чувство из всех возможных в головах смертных. Но все подобные страхи плыли уже сквозь меня, никак не задевая, что я уже не могу поверить, что это сотрясало мое сознание раньше. Раньше от одной мысли о моем разоблачении сердце грозило самоубиться тахикардией — теперь же я ощущаю себя выше этого. Уже ничто из этого не представляет для меня угрозы, для нас. Потому что я сейчас не тот, кем был раньше. Да, хоть все такой же грешник, но теперь я знаю, что бояться нечего — высшие силы на моей стороне. Я все такой же смертный, в отличие от моего прекрасного божества, но отныне я благословлен. Словно нечто с крыльями, увидав нежное сердце страдальца, создало защитный кокон для меня и всех гнусных страстей моего нутра. Это нечто видело мою душу насквозь и понимало, как сильно я люблю ее. Меня только немного волновало это ее смятение. Все ее попытки скрыть смущение: то, как она старается не смотреть на меня и на маму, все это кроме меня никто больше не замечал. Я видел то, что не видели родители, сидящие на кухне с нами за одним столом, то, что она сама старалась не замечать. И вдруг тут отец поднимает такую неоднозначную (в свете последних событий) тему — кто останется с Билли дальше, когда они опять летят в Нью-Йорк? Мэгги спустя пары дней после своего дня рождения уезжает, возможно вместе с Патриком — об этом я узнал с его слов. — Финнеас, если ты не против и не имеешь никаких других планов, то согласен ли провести с Билли еще недели две, может больше? Дело в том, что нам нужно решить, кого оставить с ребенком (я знал, как моя девочка ненавидела, когда ее называют «ребенком» и в тот же момент она остро зыркнула на папу). Если ты занят, то остается, как мы раньше планировали — отправить Айли в лагерь. — На этой секунде Билли окончательно проснулась и подняла голову. — Нет! — почти сразу выкрикнула она. Все покосились в ее сторону удивленно-вопросительным взглядом. Своим мягким журчащим голосом в это подобие диалога вмешалась Мэгги. У нее прекрасно получалось сглаживать острые углы, (за это, наверное ее и ценили больше всего). — Что ты имеешь в виду, Билли? Ты не хочешь чтобы мы оставляли тебя с братом, или ты против ехать в лагерь? Сформулируй свою мысль яснее, пожалуйста. Мы не собираемся тебя насильно никуда отсылать, просто скажи чего ты хочешь. — ее плавная интонация с заботливым подтоном изменило выражение лица моей сестренки тоже на более мягкое. Наконец, Биллс соизволила объяснить свое желание (уже поспокойней, чем то, как она вынесла свое лаконичное заявление). — Я не хочу в лагерь. — Отлично, — это было сказано мамой с явным усилием удержать все на гладком уровне. — тогда, значит, вы с Финнеасом все также остаетесь вместе? — взглянув поверх очков, мама наклонила голову вперёд, без слов спрашивая меня подтверждение. Я уже и забыл, что они ничего не знают и все также думают, что мы с ней просто брат и сестра. — Да, все в порядке. Я могу посидеть с ней. — Конечно же я могу, я хочу, я искренне желаю оградиться от этого надоедливого, душного мира и придаваться усладе ее волшебного голоса, наслаждению спокойствия от эскиза, набросков нашей новой совместной жизни. Иногда мне кажется, что я слишком много мечтаю и мне стоило бы вернуться с небес на землю, но вот только земля уже подавно не мой дом. Я словно на облаке поднялся над землей и парю как птица. Я вижу всех людей как муравьев, погрязших в своей необратимой суете. Но я уже не был одним и них. С момента нашего первого поцелуя я чувствую преступную эйфорию. Мой личный рай, со зловеще-багровым куполом, но все-таки рай. — А ты? Билли, ты согласна провести еще время с братом, пока нас с отцом не будет? — тот же взгляд с ожиданием ответа. Вижу как моя моя маленькая девочка нервничает, пока на нее направлены сказу трое пар глаз — мои и родителей. Ломается, молчит пару секунд, нахмурившись и впившись глазами в какую-то точку вправо от места, где сидит Патрик. Но в конце вздыхает, все же вынося свой окончательный вердикт одним кивком — да, она согласна. — Ну вот и прекрасно. Вопрос решен. Я рада что сестра тебе доверяет и вам комфортно проводить время вместе. — мама улыбается, а я ей в ответ. Билли все также впивается глазами в точку на стене.