Любовник смерти

Вернуться домой со щитом, а не на щите было даже немного странно. Никаких обмороков, сломанных рёбер или магического истощения. Том ушёл в душ, а я стоял в гостиной у окна и смотрел на долину, раскинувшуюся у подножия замка. Утро заливало окна гостиной яркими весенними лучами. С сосулек за окном капало, и в небольшой лужице, что стояла на подоконнике, возился воробей. Мы с Цербером наблюдали за ним, а потом переглянулись. Очень хотелось летать. Мой внутренний дракон возбудился от встречи с драконом Тома и томил меня ожиданием неба. Но не сейчас. Не после сегодняшней ночи. Дракона я могу и не удержать. Я не Том, который может преодолеть ящера силой воли. Я погладил Цера по шее так, как он любил. Тот прикрыл глаза, отдаваясь ласке. — Он сделал это, Цер. — Ты сомневался? — Нет, конечно, но я боялся за него. — Привязанность, — с презрением сказал Цер. — Это разве плохо? — Это хорошо, но больно. Посмотри на меня. Моя привязанность заставила меня страдать много сотен лет. — Что было между тобой и Помнящим? — Сродство душ. Две половинки одного целого. Такими нас создал Один. Я перестал быть разделённым лишь после того, как нашёл тебя. Но до этого меня потаскало по… всяким. — На ум опять пришёл Локи. — Локи? — наугад спросил я. Цер передёрнул плечами как человек. Открыл свои глаза. Они были похожи на небольшие блестящие ягоды паслёна. Такие же красивые и ядовитые. — Он был хорош. Веселил ум и кровь, как хорошее вино. А потом предал. Лишь со временем я понял, что предать можно лишь того, кто предан. И дело во мне, а не в нём. — Расскажешь? — Он был богом хитрости и обмана. А я был ранен в душу и наивен. Всё просто, Харон. Всё просто и логично. После него было много. Но лишь на нём я обжёгся и поэтому помню до сих пор. Локи просто рассчитался мной. Выплатил виру. «Ничего личного», — сказал этот красавчик со смеющимися синими глазами, передавая меня во владение другому человеку. Хоть у скандинавов черноволосые люди считаются некрасивыми, Локи ломал шаблоны. Он был красив вопреки, бесчестен несмотря на статус бога и неверен, презревая всё то тепло, что дарил. — Ты поэтому так ненавидишь Тома? Поверь, он не такой. — В некоторых моментах он его напоминает. Он тоже красив и обманчиво обаятелен. Он тоже не умел любить. — Сейчас умеет! — внутри всё обмерло. Я знал, что Том меня любит, знал. Но мнение Цербера было важным для меня. Так сложилось. Этот ворон пророс в меня до самой сути. — Умеет. Как ни неприятно мне это признавать, но ты для него всё и немного больше. — Почему неприятно? — Потому что я хотел бы, чтобы ты принадлежал только мне. Моё глупое сердце забывает, что ты не ворон, что ты не Помнящий. Что где-то в цепи перерождений он эволюционировал в человека, а я всё топчусь в старом теле, лелея свою привязанность и свою разорванную пополам душу. — Ты думаешь, что я… — Не знаю, Харон, я всего лишь птица. — По тебе и не скажешь, — хмыкнул я. Ничего себе птица. Умнее меня, древнее Мерлина. — Ну, я Мыслящий и порождение Одина, поэтому я не простая птица. Но всё же птица. Я не знаю, Помнящий ты или нет. Но мне хотелось бы верить, что ты его реинкарнация. Его выросшая и эволюционировавшая душа. Я так по нему скучал. Пока не появился ты. Теперь твой свет направлен и на меня тоже. И я отогрелся в твоих лучах. — Прости меня. — За что? — Я иногда преступно занят и не уделяю тебе внимания. — Ты ведь знаешь, что я ворчу потому что ты позволяешь, а не потому что я зол по-настоящему. — Да? — Да. Но я откажусь от своих слов при первой же возможности. Когда меня и тебя отпустит эта тишина весеннего утра и этот момент откровений. — Хорошо, я постараюсь об этом забыть. — Ты верен себе, Помнящий. Цербер легко скакнул в открытую форточку, спугнул воробья и спланировал вниз. Я видел широкий разворот его смолянисто-чёрных крыльев над заснеженным лесом, а потом он метнулся вверх и пропал. Всем нам иногда надо побыть наедине с самим собой и небом.