Любовник смерти

— Харон! Я выплыл из темноты. Рыжий свет факелов, тёмные своды потолка, под спиной камень. Мне на миг показалось, что я в пещере с инферналами. Но вот надо мной нависло лицо Тома, скулы коснулась тёплая широкая ладонь. — Том, — голос был хрипловатым. Как будто я пролежал в темноте долго. — Мерлин, ты сведёшь меня в могилу раньше срока! Как можно было умудриться в медитации упасть в обморок. Куда ты полез опять? — Я вспомнил. Прошлую жизнь. Тебя. — Я был так неотразим, что твоя психика не выдержала? Скажи мне, что я был человеком, а то я уже на грани. — Татьяна Томовна Реддл. Таша. Моя путеводная звезда. — Я тебя не понимаю, говори на английском. Похоже моя прошлая суть перешла на родной русский язык. Охренеть. Кем я только не был. Почему эту жизнь я помнил хорошо, а ту, последнюю, где был хиппи, помнил плохо? Потому что там не было Тома? Я закрыл глаза, остро переживая наплывающие картины. Стол под яблоней, накрытый кипенно-белой скатертью, самовар, варенья в вазочках, льежский фарфор*, тонкие руки и светящиеся глаза напротив. Что стало с моей Ташей, после того как меня расстреляли? Даже думать тошно. Но если учесть, что умер я в 1917 году, а Том родился в 1926, то надолго моя Таша меня не пережила… Я передёрнул плечами и откинул эти мысли. Поехать мозгами было бы высшей насмешкой судьбы. Сошедший с ума маг с моими способностями — угроза для мира и подлежит уничтожению. — Том. Я… Загляни в меня. Я не подберу слов, чтобы описать, что пережил. Том обхватил моё лицо ладонями. Бережно. Легко касаясь скул подушечками пальцев. Поцеловал в уголок губ. Потом упёрся взглядом, и я, выталкивая всё пережитое на поверхность, открылся. И вновь оказался в круговороте образов, разговоров, чувств. Это было прекрасно и ужасно одновременно. Когда Том отпустил меня, его лицо было белым и неподвижным, как маска. Сильные сдерживаемые эмоции. Он опустил глаза и взял мои руки в свои. Сжал. – Вы помните, Вы всё, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали мне.** Сказал Том на русском. И моя психика этого не выдержала. Я позорно упал в обморок. Опять. Пришёл в себя я от шёпота на ухо. — А я ведь так и не узнал, что с тобой произошло. Искала тебя. Искал. Странно помнить себя женщиной. Извини. Я искал тебя по моргам и больницами. Даже в дома терпимости заглянул. А потом нашёл... — Я не уверен, что готов знать, что с тобой произошло. — Как хочешь. Я тебя ненадолго пережил. И ещё я понял, почему никто, даже ты, не будет сверху. — Том… — Да. Извини. Я ничего не мог противопоставить. Я не мог себя защитить. Зато умер быстро. Я рванулся к нему, сжал в объятиях. Все жизни переплелись, сбились, слиплись в невнятный ком. Всплыли воспоминания о фестивале в Вудстоке. Все по парам, а я один. Один, пьян и под наркотиками. Ко мне подходят, приглашают, тянут руки, губы. Я и в той жизни был симпатичным. Но я всем отказываю. Это не то, не те, не так! Но кто же знал, что моя пара сейчас в мире магии строит новый мир, а я всего лишь пьяный, глупый и неприкаянный маггл. Я ищу того, кого всегда жду. Человека, воспоминания о котором приходят лишь во снах или в наркотическом делирии. И я добавляю дозу. Я не хочу в этот день быть один, отчаявшись его найти. И ухожу на цикл перерождения. Я зажмуриваю глаза, сжимаю Тома сильнее. И пытаюсь остановить эту безумную карусель. Хватит. Хватит! Я тут, он в моих руках, больше не надо. Я больше не могу! Слышу вздох на грани слышимости, и всё прекращается, как будто клавишей выключили свет. Я ощущаю себя в руках Тома, подо мной всё ещё родовой камень Гриффиндора, а я всё ещё Харон Певерелл, бывший Гарри Поттер, а не Григорий Петров, подпоручик тридцати лет отроду. Не он. Не Лиам Браун, мальчишка двадцати лет, умерший от героинового передоза, и даже не шестнадцатилетняя Гаяне, что любила поить Тарика у арыка из своего кувшина, исподтишка глазея на его смуглые пальцы и чёрные кудри. — Том. Том! — Я тут Харри, тут. Успокойся. Дыши. Принести тебе Умиротворяющий бальзам? Дорри! — Держи меня, не отпускай. Не отпускай больше никогда. Я не выдержу ещё одну жизнь поисков тебя. Я цепляюсь за Тома судорожными руками. Он целует меня. Веки, виски, лоб, скулы, кончик носа. Губы. Жадно, нервно, горячо. Моя истерика перерождается в дикую необузданную страсть. Я хочу его сейчас. Катится по полу нераскупоренный пузырёк с бальзамом. Разлетается одежда. Том опрокидывает меня на алтарь. И всё перестаёт иметь значение.