Adore You

      — Нулевку, Джун, нулевку. — Хоби ходит по темному кабинету, собирая свои манатки в сумку для ноута, которая стоит на кресле напротив стола. — Ну-лев-ку!..        — Нулевка — это скучно, — вторит в очередной раз Намджун с упертостью отчаявшегося выпускника младшей школы, наотрез отказываясь принимать тот факт, что его друг отказывается выпить хотя бы что-то столь простое и прозаичное. — Её существование для пива, как явления, оскорбительно. Я отказываюсь платить за это деньги, потому что покупая безалкогольное мы поддерживаем его производство, а если это не преступление против всего человеческого, то я даже не знаю, что это тогда такое.       Хосок закатывает глаза и трёт веки, шипя сквозь зубы в чёрный айфон, который слишком радостно отзывается голосом друга. Тот закончил работать явно раньше Чона и теперь чирикал, как долбанный чижик, и настаивал на алкоголе. Ты уже полгода в завязке, Хосок. Конечно, он в завязке, пить с Намджуном вообще не безопасно — они почему-то слишком часто начинают оказываться в горизонтальной плоскости или начинается какая-то паранормальная хрень с «той особой атмосферой», и Чона это страшно бесило. Он знает Намджуна уже сто лет. Он знает его так хорошо, что в курсе всех его недостатков, знает, как облупленного, и этот непонятный броманс — явно не то, что способствует его моральному равновесию. (Если на что-то долго закрывать глаза, то его как будто бы и нет, правда?)       — Намджун, я не буду пить пиво, возьми мне сраную нулевку!.. — Хосок вроде взрослый мужик, но на очередную реплику из телефона топает ногой, как маленький, от бессильной злости. — Блять, ну пожалуйста!..       Получается слишком жалобно даже для маленького, Хоби морщится и снова пытается увидеть свой мозг, сжимая переносицу, а потом закидывает сумку на плечо и запирает кабинет, прижав телефон плечом.       — Ой, да иди в жопу, Нам. — говорит он четко в динамик, убрав айфон от уха, и сбрасывает вызов большим пальцем, стоя в лифте, который медленно везёт его вниз.       На улице тепло, гораздо теплее, чем в офисе. Чон стаскивает с себя свой пиджак и тащится в одной белой рубашке, таращась на розовое от заката небо. Поскорее бы добраться до дома, стянуть тяжёлые брюки и липнущую к телу рубашку, чтобы залезть в ахуенно удобные найковские шорты и чёрную футболку. А может быть вообще вытащить охреневшего лося на улицу, чтобы после рабочего дня, за который и он и Намджун (он знает точно) отсидели себе жопы, размяться, попрыгав с мячиком в кольцо. Или хотя бы пройтись по району.       В автобусе душно, воняет потом, и Хосок не полностью уверен, что не от него. Он зачёсывает назад темные волосы и пялится бессмысленно в окно, сжимая в пальцах нагретый телефон. Нормально ли, что в двадцать восемь лет мужик проводит все своё время со своим лучшим другом, ровно как и тот? Все нормальные люди бы сказали, что им пора бы уже пожениться. А что, если ты ещё этому другу несколько месяцев отказал, пообещав при этом быть все время рядом, если он только позволит? Люди бы сказали: «снимите наконец номер». А что, если вы продолжаете дальше тереться друг с другом, совершенно не сбавляя обороты? Хосок шипит и хмурится, утыкаясь в телефон. Подобные мысли о Намджуне вызывали только раздражение и отторжение. Ну, не может он, не может! Хотя два раза же смог, верно? Хоби трёт ладонями лицо и фыркает. Разве можно так просто вырезать из своей жизни человека, который с тобой ещё со школы?       Дома Чон не успевает толком раздеться, раскидав по прихожей чёрные туфли и швырнув на кровать тяжелую компьютерную сумку, как домофон надрывается электронной оглушительной трелью.       — Вот, черт… — бормочет он и топает к двери спиной, включая на ходу свой обожаемый здоровый телевизор и расстёгивая рукава рубашки. — Да, заходи, Нам.        А что бы сказали люди, когда бы узнали, что за мысли крутятся нон-стопом в голове у Намджуна? Что бы сказали люди, если бы только узнали, что скрывается за этой игрой в пей-не-буду? Они оба ведут себя как дети прямо сейчас, и в этом есть что-то обманчиво успокаивающее, потому что обоим известно, как закончится эта нелепая ситуация: Намджун купит нормального пива на двух взрослых мужчин, дабы попытаться споить наконец своего друга, и когда тот пошлёт его к чертовой матери в очередной раз, завистливо и недовольно глядя на Кима, сжимающего в руках банку прохладного хмельного напитка, получит своё безалкогольное. Оно, в отличие от алкогольного, будет согретым, тем выражая последнее желание Намджуна поднасрать, и Хоби дома понесет две скучные банки охлаждаться в свой полупустой холодильник, недовольно матеря Кима сквозь зубы.       Это происходило уже ни раз и ни два. Намджун надеется каждый раз, что Хосок откроет нормальное пиво, мечтает хоть мельком увидеть в тёмных равнодушных глазах тот огонь, но покупает всё равно запрошенную нулёвку, потому что судьба толкнула его под каблук человека, которому всё равно.       Чон откроет безалкогольное пиво, не обещающее дать ему ничего, пока Ким рядом будет топить себя в алкоголе, которого слишком много для одного, потому что Хосоку они снова, на самом деле, особо и не нужны: ни выпивка, ни Намджун. Он напьётся, и вместе с тем, как стрелка часов перевалит за десять, окажется выставленным за дверь. История уже стара, как мир, но слушать другую нет никаких сил.       Иногда Намджун задумывается о том, что, возможно, он ёбаный мазохист, потому что иначе назвать этот карнавал идиотизма просто нельзя, но ноги ведут его в квартиру в соседнем доме раз за разом, и каждый раз начинается и кончается одинаково, потому что где-то там в квартире Ким оставил свою гордость, заменив на дебильную, щенячью преданность.       А на улице действительно безумно жарко, душно, липко, и Хосок оттуда только вернулся: Намджун это видит по прилипшим к его взмокшему лбу волосам, чувствует по тонкому шлейфу пота, который тот за собой оставляет, по рабочей одежде, еще не сменившейся чем-то домашним. Ким думает о рубашке, брошенной в бельевую корзину после тяжелого горячего дня, и не может вытравить из головы разъедающие раны мысли. Хочется сильно напиться, и хочется начать прямо сейчас.       Хоби кивает вошедшему другу и принимает тяжелую связку, которая заманчиво бренькает и оттягивает руку. Он смотрит на неё доли секунды, чтобы потом закусить губы тонкой полосой и тяжело выдохнуть через нос. Каждый раз одно и то же, каждый раз у Чона екает внутри, когда он видит эти очевидные, с завидной периодичностью повторяющиеся попытки. Он злится, злится и раздражается, но раздражается на себя, за то, что он каждый раз это замечает. Не может не замечать. Намджун стягивает с себя обувь, а Чон молча протягивает руку, чтобы через мгновение в неё получить в довесок тёплое безалкогольное, которое он так требовал сорок минут назад. Боже, да неужели он не видит, как ему самому тяжело от сложившейся ситуации? Как сильно он парится и вымучивает себя этой атмосферой, от которой хочется открыть окна и продышаться, заменив Намджуна на сигареты?       Хосок идёт на кухню и ставит на стол холодную связку, отправляя нулевки в морозилку по такому знакомому сценарию. Он зависает у стола, глядя на покрывшиеся конденсатом банки. Он знает, что ещё немного и они рассядутся вокруг телека, и будет значительно проще — не разговаривать, а смотреть фильм или рубиться в приставку. Будет проще, с Намджуном всегда проще и в то же время до одури тяжело. Он так устал от этого, так устал от этой невозможности как раньше выпить с человеком, которого он знает так же хорошо, как себя. Который знает его так же на все сто, все его ебические настроения и заскоки, так легко списывает ему это долбанное желание контролировать все, поддаётся этим тупорылым правилам. Хоби так сам бы вряд ли смог.       Он смотрит на друга, который знает его однокомнатную квартиру, как пять своих пальцев, а теперь стоит и залипает в телефон. Черт, он же ему почти семья, он ему тот самый человек, ради которого готов впрягаться во все что угодно, сколько угодно. Разве от одного пива что-то будет? Хосоку же явно не шестнадцать лет, чтобы терять контроль от одной банки. Он протягивает руку вперёд и касается пальцем металлического бока, стирая с него холодные капли. Те соединяются между собой и скатываются на стекло кухонного стола, оставляя после себя маленькую лужу. От одного раза ничего не случится, он так долго держал себя, правда? Чон отрывает две банки и заходит в комнату, коротко свистнув Намджуну, чтобы бросить ему одну в руки, занятые телефоном. Маленькая месть — будущий фонтан из-за встряхнутого пива и возможный полёт телефона на светлый паркет. Маленькая месть, а на лице появляется слабая улыбка из-за собственного шкодства. Хосок ставит на тумбу рядом с телевизором свою и расстёгивает пуговицы на рубашке, чтобы наконец переодеться, оставляя наконец нулевки медленно превращаться в лёд в морозилке.       — Я не буду мыться, лады? — устало тянет он то ли вопрос, то ли факт, глядя на свой телек, где сменяются яркие четкие картинки, и стаскивая с себя одежду, чтобы натянуть через полминуты шорты с футболкой.       Хосок сдаётся незаметно, тихо. Так, что Намджун даже не сразу это осознаёт, потому что он слишком занят своим айфоном, где бесцельно и тоскливо перелистывает однотипные профили в тиндере, и игнорирует тот факт, что одновременно ищет такую, которая посмотрит на него глазами Хосока, зная, что она лишь замена кому-то незаменимому, и одновременно боится найти ее до безумия.       Мужчины исключены априори, потому что Ким, если и смотрел на них когда-то после того, как осознал форму, которую приняла его извращенная, покореженная дружба с Чоном, то потерял к этому интерес за считанные секунды: долгие часы самокопания и попыток разобраться с самим собой привели его к осознанию, что жажды до чужих членов Намджун не испытывает, за исключением одного, и пришел для себя к забавному выводу о том, что Хосок для него не мужчина.       Он каждый раз смеется над этим, глотая иронию, как горькую таблетку, и упивается хотя бы мысленным ущемлением чужого мужского достоинства, которое не считает убедительным даже наедине с самим собой, потому что в его случае это просто неважно. Возможно, конечно, будь Хосок девушкой, всё в их жизни изначально пошло бы иначе, но сложно сказать, хуже ли был бы подобный исход или наоборот, и эти мысли не ведут его никуда — разве что в тиндер, в очередной раз, где его ждет лишь печальная подборка из дам, которые не смогут стать ему интересны как бы они — да и он сам, — ни пытались.       Заблудившийся в своих мыслях, Намджун, и без того никогда не бывавший особенно ловким, умудряется усидеть на обоих стульях сразу: он роняет свой телефон, пытаясь поймать брошенную ему банку, и всё равно не успевает её схватить.       — Ты воняешь. — просто комментирует Ким, а потом со вздохом нагибается, чтобы поднять с пола и то, и другое, и идёт на кухню менять свою пережившую потрясения выпивку на другую банку.       Именно в тот момент, когда Намджун открывает дверь холодильника, он осознает, что сегодня что-то в давно закостенелом сценарии изменилось, потому что в связке не достаёт сразу двух алкогольных банок.       — А ты меня не нюхай. — так же просто отвечает Хоби, отмахиваясь от Намджуна.       Тот ушёл на кухню, и Хосок напряжённо застывает на мгновение, когда друг открывает холодильник. Он надеется, что тот, заметив исчезновение ещё одной банки, не станет это никак комментировать. Но Джун ведёт себя, как обычно, берет новую и возвращается в комнату. А Хоби снова злится на себя: это такая глупость, Ким все равно бы увидел, что вместо красной он держит обычную серебристую. Злится, что ведёт себя, как школьник. Может, он сам парится сильнее, чем его друг? В конце концов, он же взрослый человек и не должен так тупо себя чувствовать из-за такой мелочи. Все проблемы в голове, ведь так?       Хосок проходит мимо тумбы и зацепляет банку, открывая ее с характерным пшиком. Металл приятно холодит пальцы, которые крепче сжимают мокрое пиво, а у Чона во рту реально собирается слюна от перспективы наконец почувствовать нормальную горечь, совсем не похожую на безалкогольную мочу. Пена выходит на крышку и приглашающе пузырится, и он с наслаждением присасывается, не доходя до дивана, умирая от холодной газированности, которая приятно дерёт горло, когда Хоби делает несколько крупных жадных глотков.       — Боже, — довольно мычит он, облизывая губы и с нескрываемым восторгом осматривая серебристые бока. — Я почти забыл, какого это может быть.       Он смеётся и оглядывается на Намджуна, падая на кожаный, скрипящий под его телом диван. Кожа сразу неприятно липнет к ногам, когда он забирается на сидение целиком, притягивая к себе колени.       — Что будем смотреть? — дежурная фраза, Хосок открывает приложение на своём смартТВ и сразу по привычке лезет в ужасы. — Будем бояться?       Он улыбается и хмурится, вчитываясь в бредовые названия на экране. Даже если что-то попадается реально достойное на вид, то описание или трейлер сразу все обламывает. А рейтинг вообще ничего хорошего никогда не обещает: найти действительно годный фильм ужасов — миссия почти невыполнима. Хоби хрюкает от смеха, когда присасывается к пиву снова, вскидывая жилистой рукой с пультом и тыча ей в экран.       — Пираньяконда, Намджун. Рейтинг 2.7. — Хоби ржет и заваливается локтем на подлокотник. — Надо смотреть: настоящий бриллиант говна, по всей видимости.       Их стандартная игра — в процессе поисков находить самые всратые фильмы и обещать друг другу, что обязательно их посмотрят, если не найдут ничего по-настоящему годного. И они как будто в это верят, поддевая друг друга и распаляя, но ещё ни разу не включили ни один подобный фильм.       — Это ты. — Хосок кивает головой на телек, на котором высвечивается обложка фильма с говорящим названием «Чёрная дыра». Хоби равнодушно пялится черными глазами на друга, перелистывая другую страницу.       Это тянется уже очень давно. Ещё с уроков истории, когда они сидели за одной партой и листали учебник, тыча в уродские картинки и глупо смеясь, постоянно перекликаясь: это ты, а это ты, нет, это ты. Так много их общих привычек, так много уже за плечами, разве Хосок сможет так просто отказаться от него? Нет, никогда.       Намджун слушает Хосока вполуха, и приподнятое настроение, с которым он сюда шел, окончательно падает вниз, оборвавшись об острый край той реальности, в которой судьба заперла Намджуна: ожидаемого облегчения, которое должен был принести момент, когда щёлкнет замок железной банки, не приходит.       «Это ты — черная дыра», — говорит хозяин квартиры со смехом. Ким раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но закрывает его снова, и Чон не замечает того, как судорожно разгоняется пульс в широкой груди, пока Нам думает что, в общем-то, не такая уж это и шутка.       Намджун горько смеется над собственной драмой, а потом опрокидывает банку в себя за несколько глотков, чтобы выжать из низкоградусного пива максимум. Холод бьет по мозгам раньше, чем алкоголь, Ким вытирает губы тыльной стороной ладони, ставит железо на пол возле дивана, и говорит то, чего боится на этом свете больше всего, потому что заебался, потому что резко осознает, что либо сегодня, либо никогда. И «никогда» — слишком долгое добровольное рабство.       — Давай перестанем общаться.       Намджун смотрит на Хосока серьёзно, до опасного уверенно, так, что чувствуется, что перевести эту реплику в шутку будет равносильно отрыву чеки гранаты. Он разрывает зрительный контакт, когда понимает, что чужое лицо начинает плыть, и подаёт голос снова.       — Я так больше не смогу.       Хосок расслабленно откидывается на спинку, тяжело выдыхая, сбив от смеха дыхание. Намджун рядом отзывается привычным смехом, и Чон не замечает в этом смехе горьких искаженных нот. Он слышит жалобный звон металла об пол и лениво листает каталог, когда слышит уверенный низкий голос.       «Давай перестанем общаться».       Хоби автоматически морщится и поворачивает голову, уже открыв рот для так и рвущейся тирады с языка, кода натыкается на тяжёлый уверенный взгляд. Пространство начинает вокруг кружиться, словно замедляя время, словно дали по затылку чём-то тяжелым. Хосок смотрит цепким взглядом в лицо друга, но не находит там ничего кроме убивающего спокойствия и твердости. Давай перестанем общаться. Это серьезно, это то, о чем Хоби задумывался сразу после, но так и не смог озвучить вслух. Это именно то.       Организм реагирует на слова быстрее, чем мозг успевает переварить информацию, сердце так сильно сокращается, будто рёбер больше не существует совсем, будто оно бьется сразу под кожей — так судорожно оно сжимается. Чон сводит густые брови и открывает рот, но все слова словно потерялись в искаженной комнате, ему становится жарко, даже нечем дышать. Давай перестанем общаться.       Что?       Намджун едет на велосипеде с горки без рук, громко смеётся, а потом пугается на выбоине и хватается судорожно за руль, пока Хосок пролетает мимо стрелой, задыхаясь от смеха.       Что?       Они ныряют в глубокое озеро на даче, глубоко за городом в одних трусах, которые слетают почти до колен от удара о чёрную толщу воды. Хоби орет и ловит белье, захлебываясь в воде, а Джун смеётся так сильно, что даже забывает грести.       Что?       Они пьяные шатаются по ночному городу, крича глупые песни и запинаясь, ловя друг друга за шкирку, пока наконец не валятся вдвоём на прогретый за день асфальт и не разваливаются в пыли посреди пустой дороги, разглядывая звездное небо, а смеяться уже не получается: так сильно болит живот.       Что?       Они бегут от дождя, сначала прикрываясь толстыми студенческими сумками, а потом забивают болт и идут расслабленно под сильным ливнем, смешно пугаясь и крича после каждого раската грома. У Намджуна волосы липнут к голове, а сам он захлебывается в струях воды, которые лезут в нос и заливают рот.       Чточточто. Калейдоскоп событий заставляет голову разрываться от внезапной давящей боли в висках. Хосок пытается проморгаться. Вот он плачет после разрыва с первой девушкой. Вот Намджун лезет с ним через забор кладбища. Вот они пошли с палатками в лес и забыли еду. Вот они пьют и Хосок так близко, что не позволяют никакие приличия. Вот они пьют и Намджун кричит под его ртом и выгибается. Вотвотвот. Сознание услужливо подкидывает кадры, от которых Хоби забывает дышать. Вот же, прочувствуй.       «Я так больше не смогу».       Хосок хочет сжать свою голову и кричать. В смысле «не сможешь»? В смысле ты «не сможешь»? А что делать ему с разрывающейся головой и берущим на таран сердцем, которое просто его в данный момент предаёт тахикардией, от которой хочется блевать? В смысле? В смысле?       У Хосока потные, ледяные руки, он пялится на Намджуна, вжимается в диван, выпрямляя спину, а потом вскакивает на пружинистые напряженные ноги, гулко хлопая пятками по паркету. Он тянется рукой к подоконнику, сгребая сигареты и втыкая одну в онемевший рот. Колесико зажигалки проскальзывает от мокрых рук, он чиркает, чиркает, чиркает, пока наконец не прикуривает. Давление в ушах звенит набатом, у легковозбудимого Хосока ходят ходуном руки, да его самого целиком трясёт. Надо что-то сказать, но что говорить? Шокированный мозг пытается удержаться на уходящей из-под ног почве. Во рту горечь, и она не только от сигарет. Нет? Но ты же обещал, Хоби. «Я всегда буду рядом, если ты только позволишь». Нет? Все ещё нет? Ты же сам сказал, а он больше не позволяет.       — Нет. — наконец выдавливает из себя Хоби, а внутри что-то с грохотом обрушивается вниз. — Нет.       И он не знает на что именно отвечает нет, потому что все слова вылетели из звенящий головы.       — Что мне сделать? — он наконец поднимает на Джуна побитый взгляд, стараясь удержать ровной полосой дрожащие губы. — Нет.       Намджун не знает, чего он ждал, но почему-то всё равно удивляется тому, как реагирует Хосок, потому равнодушное принятие казалось ему куда более вероятным исходом в сравнении с тем, что он получает. Ведь Ким всегда был рядом, и Ким всегда знал, когда что-то шло не так, поднимал с одного взгляда, просто потому что знал своего друга, как облупленного — по крайней мере до того момента, как его угораздило втюхаться по самые уши в этого самого друга. Теперь же, когда Чон закуривает, силясь поджечь покосившуюся сигарету, Ким понимает, что не знает о нём ничего, и теперь у Намджуна нет больше сил. Он вздыхает, когда слышит ответ, и вместо того, чтобы как обычно принять чужие правила, поднимается на ноги. Тяжелое молчание повисает стеной.       — Что тебе сделать? — переспрашивает наконец Ким почти равнодушно, щурится и рожает что-то из себя, не в состоянии справиться со своей внутренней драмой. Сердце набатом хреначит в груди, умоляя бежать. — Отпусти меня. Может быть я тебя забуду. Может быть даже встречу кого-то, кому окажусь нужнее.       Намджун думает пару секунд, натягивает языком щеку, и отводит глаза от Хосока, сжимает и разжимает кулаки, рвано выдыхает, и, поворачивая в сторону входной двери ставшие ватными ноги, продолжает.       — Ты хочешь, чтобы всё было как раньше, потому что раньше было проще, но такие вещи невозможно игнорировать. Ты знаешь это не хуже, ты буквально не пил несколько месяцев подряд. Тебе удобно думать, что мы по-прежнему друзья, но у меня больше нет для этого сил. Ты мне не друг, и я устал делать вид, что это не так.       Хоби давится дымом и кашляет. Он слышит, что говорит Намджун и злоба, граничащая с истерией, даёт ему холодную пощечину, заставляя Чона собраться, как он обычно это делает. Хосок впивается в свои волосы пальцами и раздраженно их лохматит, выдавая вымученный стон, больше похожий на рычание.       — Ты с ума сошёл? Отпустить тебя? — Хоби кривит губы и мотает головой. — Пожалуйста, вали. Да только ты нихрена не забудешь, Намджун.       Хосок шипит злой змеей, тычет в сторону друга дымящейся сигаретой, чуть ли не плюясь от рвущихся наружу чувств.       — Ты нихрена это не забудешь. И я не забуду, потому что мы знакомы с тобой чуть ли не двадцать долбанных лет. И ты полный кретин, если хотя бы попытаешься это сделать. Мы были вместе в школе, — Хоби загибает палец. — В универе. Мы были вместе на протяжении всех этих лет всегда. Когда у меня шло все кувырком, когда у тебя был полный пиздец. Когда мать умерла. Когда я болел. Все-гда.       Он загибает остервенело пальцы а потом демонстрирует Намджуну сжатый кулак.       — Как ты забудешь это все? Просто выкинешь на помойку воспоминания всех этих лет? Я всегда буду в них присутствовать, как ты всегда будешь в моей голове.       Он ожесточённо стучит себя по виску, а прогоревший пепел валится под ноги. У Хосока так сильно колотится сердце, словно сейчас вылезет наружу посмотреть ему в глаза. Он сглатывает вязкую слюну и переводит дыхание.       — Кто-то, кому ты нужнее? — Хоби орет истошно, сгибаясь по полам от захлёстывающего его отчаяния и ярости. — Пойди, поищи. Давай!       Он зло добивает сигарету, открывает балкон, вышвыривая бычок, и захлопывает его с плохо сдержанным гневом. Он старается глубже дышать.       — Как ты можешь такое говорить, сраная ты королева драмы?! — у Хоби срывается голос от слишком высоких нот, он выцарапывает из пачки ещё одну сигарету и прикуривает ее. — Я, блять, с ума схожу каждый раз, когда эта хуйня происходит. Я каждый долбанный день, когда тебя вижу, жру себя живьём, и я все ещё здесь и все ещё с тобой, пытаюсь как-то разрулить это дерьмо, которое мы наворотили. Но нет, блять, нет, Хоби, ты кто такой и что за двадцать лет, да, Намджуни? Нахуй их, нахуй все, ему отказа-а-а-али!       Чон зло щурится и коверкает голос, расстёгивая гласную. Он медленно подходит к Джуну, словно хищный зверь, наплевав, что стоит с сигаретой посреди комнаты.       — Мне проще делать вид, что не было тех двух раз, а тебе, получается, проще делать вид, что не было ничего? — неожиданно спокойно выдаёт он и затягивается, выпуская тонкой струйкой дым.       Хосок по-настоящему иссяк. Он вспыльчивый, но сейчас, когда его довели, и он все вывалил, он снова может перестать надрывать связки.       — Да ты вообще не представляешь, что у меня в голове. — он улыбается, но улыбка нихрена не дружелюбная. — Ты же вообще не гей, Намджун.       Он разводит руками в разные стороны и хлопает себя по бёдрам, снова осыпая пепел прямо на пол. Хосок кривит губы и мотает головой.       — У тебя единственный опыт был со мной, а теперь давай представим, — он скрещивает руки на груди и трогает правой подбородок, типа задумавшись, и облизывает губы. — Давай представим, что я подорвался к тебе, трусы потеряв, а ты такой через полгода, бля, братан, ТАК Я НЕ ГЕЙ! И что дальше, Намджун? А дальше действительно надо нахуй забывать все эти двадцать лет, которые будут заговонены твоим желанием поэкспериментировать со мной! Я мужик, Джун, ты вообще не представляешь, что это такое, у тебя даже секса с мужиком не было!       Хосок срывается, как потревоженная лавина, и Намджуну не остаётся ничего, кроме как слушать. Он стойко принимает одну словесную пощечину за другой, и, по заветам религии, к которой сам не принадлежит, подставляет под новые удары вторую щеку, молча глядя исподлобья на взрывающегося перед ним человека, некогда самого нужного. Намджун ждет минуту, две, и когда новые слова не идут, наконец разжимает сжатые зубы и открывает рот сам.       — Всё сказал? — жестко и холодно чеканит Ким, глядя на Хосока с высоты их разницы в росте, — Я не могу знать, что в твоей голове, Хосок, потому что ты мне этого больше не говоришь. Если это и правда тебя живьем жрет каждый раз, когда мы встречаемся, то тебе же самому будет лучше в подобном раскладе. Ты снова решил все сам для себя, как обычно уверенный в своей правоте, без шанса допустить, что и ты, — Намджун цедит сквозь зубы. — Хосок, блять, ошибаешься. Ты тоже не знаешь, что в моей голове. И всем тем, что ты только что здесь напиздел, ты полностью обесценил мою роль во всей этой истории, так что оставайся в ней сам по себе.       Намджун молчит еще пару секунд, серьезно смотрит на Чона. Он сглатывает, провожая тонкую струйку сигаретного дыма взглядом, вдыхает полной грудью напоследок едва заметный запах чужого пота, смешивающийся с тяжёлым сигаретным запахом, а потом тащит своё ставшее стотонным тело к двери.       — Ты сказал «пожалуйста, вали», так что я валю. Я заебался.       Намджун вылетает из квартиры, решает не ждать лифт и спускается по лестнице, перелетая через несколько ступеней за раз, и он на самом деле не плачет. Кипящая внутри злость пересушила все бассейны, сожгла и оставила с горькой обидой. Нахуй эти чувства, нахуй мазохизм: пройдёт время, и он излечится и начнёт все заново.