Разломы

Густой тягучий туман. Он везде, проникает прямо в душу, плотной пеленой окутывает мозг. Тело чужое, онемевшее, не подчиняется, сделать вдох стоит огромных усилий. Во рту слабый привкус крови и горечи. И тупая нарастающая боль слева, как будто нечто медленно вгрызается в плоть, вонзает зубы поглубже, но сожрать не спешит. Выжидает, что ли. Похоже, он стал чьей-то добычей. Хищнику интересно, жива ли еще жертва или придется довольствоваться мертвечиной. Следующее отчетливое ощущение – холод. Во всем теле, кроме левого плеча. Оно горячее, пульсирующее и тяжелое. При попытке пошевелить им тело насквозь прошивает резкой болью. Она ослепляет, обжигает, затем откатывается, словно волна, и сквозь туман проступают смутные силуэты в белом. Они окружают, склоняются над ним, что-то говорят – не разобрать. Очертания все яснее. Тело начинает ощущаться, хоть и с трудом, словно кровь тяжело проталкивается сквозь тесные сосуды, попутно оживляя плоть, и постепенно добирается до кончиков пальцев. Только левая рука молчит, кроме пульсирующего плеча. Жар от него расползается, заглушая боль. Попытка приподнять онемевшую руку дает новую вспышку боли и искажает реальность: пальцы, ладонь, запястье видятся стальными. Наверное, в глазах темнеет. Странно, эта рука подчиняется. Ее можно повернуть, поднести чуть ближе к лицу, сжать в кулак. Металл уже не кажется бредом – блики света на пластинах, рекалибровка в унисон с движениями. Теперь это часть тела. Тяжесть и боль в плече отступают на задний план. Штатив капельницы над головой, белые халаты на чужаках, кафель на стенах и медицинское оборудование вокруг. Мерзкие надменные ухмылки и самодовольные интонации типов в белых халатах все объясняют. Они и есть тот хищник, чьей добычей он стал. Похоже, он угодил в свой персональный ад. Даже демонов целую толпу выделили. Но если уж так, то терять нечего. – Сержант Барнс, – зловещий шепот гнусной рожи в круглых очках буравит мозг, – процедура уже началась. Отвращение в считанные секунды поднимает в Баки волну ярости на грани бешенства. Дальнейшее он видит будто со стороны. Металлические пальцы сжимаются на горле ближайшего типа, колдующего над левым плечом, легко погружаются в плоть, кровь брызжет из ран. Обмякшее тело с выпученными глазами отлетает прямиком в вооруженного охранника, сшибая его с ног, стальной кулак проламывает ему череп. Остальные разлетаются от ударов, как тряпичные куклы, освобождая путь к круглым очкам. Мерзкий коротышка испуганно забивается в угол, приподнимает перед собой дрожащие ладони. Баки склоняется над ним, хватает визжащего от страха недомерка за шиворот, пересекает залитое кровью помещение, переступая через неподвижные тела, и распахивает дверцу криокамеры. – Включай, – хрипит Баки. Тот трясется, отчаянно вертит головой: – Н-н-нет, н-нет, нет, нееет! Удар мордой о дверцу заставляет его умолкнуть. Он роняет разбитые очки, всхлипывает окровавленным носом, сплевывая зубы, начинает подвывать. Наклонившись, Баки подбирает с пола роторную пилу. На ней до сих пор следы запекшейся крови – его собственной. Он переводит взгляд на ненавистную рожу: – Включай. Трясущиеся ручонки тянутся к пульту. Баки приподнимает коротышку выше. Рычаги щелкают, криокамера начинает гудеть. Баки толкает его внутрь: – Ты прав, сука. Процедура началась, – затем захлопывает и блокирует дверь. Он стирает кровь с лица, рук и тела чьим-то белым халатом, надевает куртку охранника, прячет за поясом его пистолет и покидает помещение под приглушенные вопли и барабанящий стук внутри камеры, не оборачиваясь. Железная рука с непривычки тянет ноющее плечо, кровь немного подтекает из свежих швов на стыке металла и плоти. Ему больше не холодно.