Кураре для иллюзий

Полированная до зеркального блеска и несомненно баснословно дорогая машина остановилась на грязной улице, почти поравнявшись с несколькими мусорными баками, торчавшими из потрескавшегося асфальта, как одинокие буйки. Из покореженных временем и чьими-то ногами кислотно-оранжевых жестяных недр доносился просто омерзительный запах чего-то давно сдохшего и начавшего разлагаться, никак не меньше. Со стороны задней двери медленно и бесшумно опустилось стекло. Из темноты всего на миг показались необычные, миндалевидные глаза цвета чистой бирюзы, и тут же скрылись под непроницаемыми стеклами узких и весьма элегантных очков. На правой дужке, отразив свет ближайшего фонаря, сверкнула серебристая звезда на тончайшей цепочке. И, наконец, в каленом вулканическом стекле аксессуара отразилась розово-красная вывеска, зазывно мигающая диодами в закрученных почти до неузнаваемости буквах. - «Omnes est Illusio», - тихо прочитал хозяин столь редких глаз, недовольно цокнул языком и поднял стекло, снова окунувшись в полумрак машины. – Весьма предсказуемо и серо на мой взгляд. Может быть, ты мне расскажешь, что мы здесь забыли? Аза'ргайн Лакрима снял очки и, покручивая их в пальцах, откинулся на сером кожаном сиденье. Напротив него, чуть склонившись и упершись локтями о колени, сидел невысокий, почти нездорово-бледный мужчина в тонкой прозрачной жилетке, расшитой серебристым узором. Кожа его была покрыта бесчисленными татуировками, различимыми даже на затылке, под коротко стриженными снежно-белыми волосами, на лбу, под нависшей челкой и даже на губах, которые обрели от этого пугающий черный цвет. Снизу, под темно-лиловой тканью вычурных шаровар, все было точно так же. На теле беловолосого почти не осталось места для чего-то нового, и этот, казалось бы, незначительный факт крайне беспокоил Лакриму. Мужчину звали Бальх'гуул. Он был той сущностью, что несведущие когда-то называли джиннами, лелея фантазии о том, что даже самые заветные их желания могут быть исполнены. В детстве, начитавшись восточных сказок с послевкусием корицы и фиников, Лакрима заблуждался точно так же, до того момента, когда не получил в дар от самого ненавистного ему человека не граненый огненный опал, что был пристанищем древнему духу. Это было поистине давно… *** - Лакрима, подойди к отцу, - все еще прекрасная женщина, его мать, облаченная в бело-голубое платье с непомерно смелым вырезом, как на груди, так и на спине, протянула руку. На ее пальцах горделиво сверкали дорогие кольца, отягощая тонкие руки и отвратительно старя их. Сама она никогда бы не выбрала подобный наряд и ни за что не нацепила себе на шею столь уродливое колье, напоминающее толстый тюремный ошейник. Ужасно дорогой ошейник, цель которого показать, что она принадлежит богатому и влиятельному человеку. Как вещь. Он не хотел подходить, старался держаться подальше, в тени слуг, частных преподавателей и охраны, собравшейся в гостиной перед хозяином, чтобы отчитаться о поведении и успехах его «отпрыска». Лакрима не желал даже видеть того человека, которого приходилось называть отцом, которому приходилось подчиняться, терпя оскорбления, побои и презрительные взгляды. Его лже-отец был сильным и хитрым. Он знал, чего хотел добиться в жизни и не собирался останавливаться ни перед чем. Он пробирался на самую верхушку, вырывая свое теплое местечко аристократа потом и кровью. Только вот крови было слишком много. Она текла необъятным ручьем, затапливала, заливаясь в нос и уши, мешая дышать. Лакрима помнил, сколько пролилось крови в день, когда Аза'ргайн Стэйн поднял оружие против таких как он, помнил, как пал замертво его настоящий отец, не сумев отстоять то, что было ему дорого. Реки, океаны крови. Они окружали Лакриму с ранних лет, были неотъемлемой частью его естества – любимы и столь же ненавистны. Как и мать, он был одним из ламий – ужасных, кровососущих чудовищ, запрятавшихся под личиной невинности и красоты. Последних в своем роде. - Сын? – напомнила о себе мать, не рискуя нервировать своего господина, уже недовольно постукивающего пальцами по лакированной столешнице, и повторять дважды. Вздохнув и напустив на лицо маску покорности, Лакрима вышел из тени. Остановился в нескольких шагах от стола и чуть склонил голову, не желая смотреть на человека, пленившего их, как диковинных зверей в клетке. - Добрый вечер, отец, мать. Стэйн заправил за ухо темно-русую прядь и самодовольно усмехнулся. - Джадеит сказала, что у тебя сегодня праздник. Что-то там с кровью, да? Я уже в курсе твоих достижений и доволен. Думаю, можно и наградить тебя за старания, мальчишка. Он говорил что-то еще, долго и монотонно. Но Лакрима почти не слушал, разглядывая тонкие линии стыков на паркете и стараясь держаться, чтобы не наброситься на человека, сидящего рядом, и не разорвать его горло в клочья. Он давно мечтал об этом, рисовал себе в мыслях картины, как упивается его грязной и вонючей кровью, почти давясь ею. Но дальше фантазий это желание так и не выросло. Мать запретила поднимать руку на человека, сделавшего их рабами. - Благодарю, - мальчик снова склонил голову и сжал в пальцах холодный неровный осколок, тут же впившийся краями в кожу. Он развернулся и зашагал прочь из душной комнаты, пропитанной потом, резким одеколоном Стэйна и удушливыми переживаниями матери, почти давившими на подсознание. Лакрима уверенно брел в свою спальню, не обращая внимания на окрики учителей и вопросы прислуги. В его груди, под толстой панцирной коркой, приоткрывавшейся при каждом вдохе, неистово билось сердце, перекликаясь с пульсацией странного камня в ладони. Он чувствовал силу, нарастающую внутри огненного опала, но не боялся ее. Поэтому в миг, когда камень раскрошился на десяток осколков, а в воздухе показался его обитатель, Лакрима был холоден и спокоен. Странное существо, напоминающее скелет обтянутый прозрачной пленкой, заменяющей ему кожу и просвечивающей внутренности, огляделось по сторонам и согнулось над мальчишкой, расправив четырехпалые руки с когтями разной длины. - Ламия, - поведя изъеденным темными пятнами носом, существо опустилось на колено, развернув руки ладонями вверх и протянув Лакриме. - А ты кто-то из астральных духов, я прав? – недолго думая, мальчик присел на ковер перед существом и вложил свои ладони в его, рассматривая белесые вены и сгустки под его странной кожей. - Пожелай чего-нибудь, ламия. Я буду с тобой, чтобы исполнять твое желание, если ты отпустишь меня – подаришь свободу. - Тебе не понравится это время, - вздохнул Лакрима. – Мир человеческих созданий и мир демонов стали единым целым. Лишь раз столкнувшись, они сплелись крепко и, думаю, навсегда. И не сложно предсказать, на чьей стороне сила. На лице существа появилась кривая полуулыбка. - Всяко лучше, чем прозябать в камне. Ну? Так у нас будет уговор? Поколебавшись всего миг, мальчик кивнул и сжал прохладные полупрозрачные пальцы. - Я Лакрима, видимо последний ламия, дарю тебе свободу, о которой ты мечтал. Смех заполнил комнату довольно быстро, а следом за ним ветер, развивающий длинные угольно-черные волосы мальчишки. Облик духа менялся, становясь более человечным под непроницаемым взглядом ламии. Наконец, он сделал глубокий вдох и подал голос: - Мое имя Бальх'гуул. Это было мое имя все прошлые столетия. Теперь ты можешь звать меня, как тебе понравится, - он потянулся и потрепал мальчишку по волосам в весьма дружеском жесте. – Итак, у нас остался всего один нерешенный вопрос. Лакрима зажмурился. То, о чем он мечтает, не в силах подарить даже древний демон. Но, возможно, когда-нибудь он добьется этого сам. А для этого нужно всего лишь выжить. - Бальх'гуул, - распахнув яркие бирюзовые глаза, произнес мальчишка, - я решил. Ты станешь для меня Пожирателем Снов. *** - Эй, Лакрима? Ты что это? Лакрима! Бирюзовые глаза моргнули. Их обладатель снова надел очки и посмотрел поверх стекол на собеседника, вырвавшего его из воспоминаний. - Задумался слегка, - коротко объяснился он, продолжая рассматривать узоры на теле своего друга. Все разные, не объединенные почти ничем, но выполненные в неком общем стиле. Отвратительно-притягательные, с разводами крови, пропитанные запахами пота и слез, вдоль и поперек изрезанные болью – его сны. Абсолютно все были запечатлены на теле Бальх'гуула, которое стало каким-то извращенным произведением искусства. Многие из вынужденных знакомых Лакримы готовы были отдать целое состояние за то, чтобы обладать этим шедевром, олицетворявшим некое упокоение изуродованной души ламии. - Интересно, сколько еще осталось? Пожиратель снов встрепенулся, словно не расслышал вопроса, а потом отмахнулся. - Не переживай. Тебе уже почти десяток лет как ничего не снится. Лакрима кивнул, не став развивать тему. Просто ткнул пальцем в сторону окна и изогнул бровь. - Ты не ответил на вопрос. Так что мы здесь забыли? Стэйна хватит удар, когда он узнает, что я проводил свое «драгоценное» время в Нижнем городе. Признаться, прежде он хватит меня самого, когда я осознаю, что ты притащил меня в какую-то дыру. - Вот не ушлый ты, Лакрима, совсем ни разу, - поучительно помахал пальцем Бальх'гуул. – Я успел разузнать, что в этом месте аристократов больше, чем обычных посетителей раз в десять. А все из-за необычного стиля заведения. Так что, не удивляйся, если встретишь там кого-то из Сената. Мы-то знаем, как верхушка падка на всякие такие штучки. Полностью черные глаза бывшего астрального духа оглядели сидящую напротив фигуру. От мальчишки, подарившего ему свободу, уже не осталось ничего. Однако Лакрима так и не стал таким, каким мечтал много десятилетий назад. Скорей больше стал походить на марионетку, созданную отцом. Высокий, экзотически-красивый, холодный как камень и почти столь же бездушный. Бальх'гуул не привык считать время, но прожитые рядом с парнем годы были ему приятны. Мир менялся, раскрываясь под натиском прогресса, ставшего успехом людей. Лакриме пошел уже седьмой десяток, но внешне его развитие остановилось годах на двадцати пяти. Процесс старения замедлился и ламия расцвел. - Я не пойду туда, - ответ Лакримы застал пожирателя снов врасплох. – Я позволил тебе указывать дорогу в первый и последний раз, Бал. Знал бы, что ты додумаешься ехать сюда – остался бы на этих переговорах еще на пару часов. - Наедине с Шиву? – прищурился Бальх'гуул и позволил себе пошлую улыбку. – Он был бы счастлив безмерно, а вот ты – не думаю. Или в ваших отношениях что-то изменилось, а я не в курсе? Неужели эта скользкая ящерица добилась своего? Лакрима фыркнул и сложил руки на груди. Обсуждать свою сексуальную жизнь с извращенным демоном он не любил. Но приходилось делиться с ним особенно наболевшим, так повелось с самого детства. А сейчас этим самым наболевшим был Кирит Шиву – прямой наследник корпорации, к которой изо всех сил тянет руки Стэйн. Поначалу голубоглазый пепельный блондин показался Лакриме даже привлекательным, и он имел неосторожность недвусмысленно выказать свой интерес. Только вот впоследствии оказалось, что Шиву питает особенную страсть к боли во время секса. Наслушавшись особенно пикантных подробностей и насмотревшись его игрушек, Лакрима наотрез отказался пускать Шиву в свою постель. Превращать секс в кровавое побоище он совершенно не собирался, считая, что совмещать такие вещи это просто дико и безобразно. - Меня до одури тянет на умышленное убийство, - невесело усмехнулся Лакрима. – Как думаешь, Стэйн простит мне такую вольность? - Если из-за этого пострадает его контракт с корпорацией семейки Шиву – ты знаешь ответ, - оскалился пожиратель снов и пересел поближе к ламие, поглаживая того по колену. – Тебе нужно развеяться. Отвлечься хоть ненадолго. Выпить крови или трахнуть кого-нибудь. А ни то, ни другое ты не делал уже долгое время. Вот и не находишь себе места и почти не спишь. Давай, взбодрись! - Сущее есть мираж, да? – Лакрима непроизвольно облизнул губу и снова приоткрыл окно. Бальх'гуул непонимающе мотнул головой: - Что? Длинный палец с чуть заостренным ногтем указал на вывеску. - Omnes est illusio, мой дорогой Бал. Уж мне это известно не понаслышке.