Ошибка

— С первой… Поступал...так же? Лишь тогда разжались ладони на горле. Она упала на холодный камень. — «С первой»? — разразился недобрым смехом вновь. — Говоришь так, будто тебя с ней ничего не связывало. Напрасно... Зареклась не произносить это имя?! Говорить о ней взаправду было себе дороже. Потому и вовсе молчала, долго молчала в жажде надышаться вдоволь. — Ходят слухи, — начала о другом, — Кёсем совсем больна. Султан теперь в ней души не чает, даже по ночам сторожит, как цепной пёс. — Как давно ты веришь слухам? — Погляди, — она достала из кармашка склянку, — что обнаружилось в её покоях. — Узнаем, от чего оно. И будет легче понять, почему яд подействовал иначе, — потянулся за пузырьком, когда та вдруг отдёрнула руку. Правда, ему было утомительно ясно, зачем ей это. — Глупая, больше не играй со мной. Он услышал предвиденное: — Я увижу её. И на сей раз усмехнулся удовлетворённо. — Что же...взаправду сторожит?

***

Едва надвинулось на столицу утро, Валиде Султан, отозвав служанок, села за прошения из вакфа — и наконец ощутила, как жизнь хоть на миг достигла умиротворения. Несмотря на то, глупые думы не унимались. Вчера же казалось, он всё-таки вернётся... Пожалует ненадолго, поборовши свою обиду, чтобы пожелать ей хорошей ночи хотя бы из уважения. Казалось, она ещё успеет благословить сына-повелителя на добрый сон и самозабвенно прижаться губами к его лбу, залечив поцелуем раны на гордости. Верилось, что всё возвратится на круги своя: он, не сдержавшись, обнимет её, а она в объятьях этих утянет его в омут блаженной ночи — да развеются всякие недомолвки. Однако Мурад не пришёл. Конечно, она ведь пресекла его трепетные признания... Едва могла выслушивать их от своего дитя, не сумела иначе. Сын, наверное, снова решит отдалиться от неё; как случалось и раньше, теперь не пришёл за утренним благословением. Ей, убеждённой, будто причина того крылась не в одном лишь вчерашнем поступке, да даже не в убиении, навязываться не хотелось вовсе — сделалось совестно. Казалось, взаправду была чересчур напориста в их роковую ночь. Быть может, к такому он оказался не готов? Или надежды его воплотились столь неожиданно, что растерялся? Кёсем, досадно отбросив попавшуюся жалобу, в попытке успокоиться опустила ладони на колени. Пальцы нервно, едва не сминая, поскользили по ткани зелёного платья. Зачастую мнения их разнились, но могли ли совпасть ныне? Неужели не только она терзалась мыслями, как недостойно повела себя, поддавшись страсти... Ох, а ведь всего-то обнажила перед ним свои чувства. Пусть на душе оставалось дрянно, госпожа радовалась хотя бы избавлению от чёрных одеяний. Уж слишком затянулся навевающий скуку траур; нельзя было допустить подозрений, что в браке она против своей воли. Нет уж, стыда сего не выдержит. Однако нарочитая сдержанность во всём, даже в выборе одежд надобилась, чтобы ненароком не навлечь на себя куда больший позор: хуже слухов о том, что падишах принудил её к браку с рабом, — только разговоры, будто она действительно желала Силахтара себе в мужья. Как бы то ни было, разум подсказывал: сраму, учинённому сыном-повелителем, скоро будет положен конец. Мурад не явился и позднее. Однако, опередив всех, за благословением пожаловал её милый Ибрагим. Тогда наконец удалось собраться с духом, отогнать невыносимые мысли. — Сынок, добро пожаловать! — уже встала из-за стола, подав для поцелуя руку, но он едва ли не налетел на неё со объятиями, выбив удивлённый вздох. — Что-то случилось? — Вы вернулись! — Уже столько времени я здесь, во дворце, — лишь беззлобно пожурив, она мягко отстранилась. Всё-таки лгать у него совершенно не получалось. — В чём дело, Ибрагим мой? Шехзаде стыдливо опустил голову. — Я поступил плохо. — О чём ты говоришь? — ...очень плохо, — упрямо твердил он, закачав головой, — подумал о вас плохо, Валиде. — Ну что ты, ничего дурного в том наверняка нет, — улыбнулась благожелательно. — Поведай мне. — Подумал: вы и брат-повелитель... — что ж, начиналось весьма прискорбно. — Будто этим браком он вас наказал. Потому что вы были его возлюбленной, — от нахлынувшего ужаса Кёсем Султан оторопела. Не мог ведь самый добродушный, самый невинный её сын приметить, что связывало их с Мурадом? — ...Силахтара Аги возлюбленной, — едва договорил распереживавшийся Ибрагим. — Подумал, что брат о том узнал и решил проучить вас. — Сынок, кто сказал тебе это? Он, пребывая в замешательстве от того, насколько легко матушка сумела понять, лишь смущённо промолчал. — Атике, — в конце концов, сдался в лапы совести, пролепетал извинительно: — Я позднее догадался, что вы такого не сделали бы. И брат тоже. Я не думаю о вас так! — Ничего, — кое-как совладав собой, она утешительно похлопала его по предплечью, — я проговорю с Атике. — Вы не ругайте её, Валиде, пожалуйста! Ей показалось, значит. Сестра не со зла. — Не стану, — султанша слабо засмеялась обнимая. — Ах, Ибрагим, юная моя душа... Не верь, прошу, всему, что слышишь. В объятиях её он успокоился очень скоро. Кёсем и сама нашла в них недолгое утешение, пока, приподняв уложенную на его плечо голову, не заметила безмолвно замершего на пороге сына-повелителя. Материнское беспокойство не позволило тотчас отпрянуть — дабы не причинить Ибрагиму нечаянной обиды, — хотя то казалось почти разумным: слишком живы в ней оказались воспоминания о хищности, обуревавшей Мурада вчера. По спине, вонзаясь в кожу, побежали мурашки. Она невольно зажмурилась. Мысли переставали быть подвластными: в памяти всколыхнулась его острая жажда внимания, его стремление её внимание без малого завоёвывать. Неужели он не способен узреть даже то, что никакой надобности в этом не было? Никогда не было. — Здравствуй, брат, — усмехнулся и прошёл в покои султан. — Сын-повелитель... Шехзаде, обнаружив старшего брата позади себя, ошарашенно отстранился от матери. И без объяснений понял: лучше уйти с неутешительным знанием, что сейчас непременно случится ссора, чем стать её причиной. — Доброе утро, мой Мурад, — как смягчилась, однако, Валиде после ухода Ибрагима... Губы её тронула едва заметная улыбка, полная необъятной надежды. Она распахнула объятья теперь для него, именно ему они предназначались: — иди ко мне. Хотя нутро взывало окунуться в светлую ласку и насладиться незаслуженным, падишах отошёл от матушки, заложив руки за спину, направился к тахте. Находиться рядом оказалось мучительно. Её манящая неправильная доброта, доверительность ранили сильнее самых жестоких обвинений. Боль разливалась по венам горечью, сознание меркло и туманилось, словно после вина, хотя пьян не был: так гложило чувство вины. Стыдно — перед ней, перед Мустафой, даже перед собой. Стыдно и страшно от простого осознания: всё портил сам. Оттого не решился вернуться к ней на ночь. Это впервые показалось ему оскорбительным — как ни в чём не бывало явиться к женщине, которой прежде предпочёл другую. Любимая невыразимо сильно, беззаветно важная... Вчера она всё-таки отказалась от него? Он же ранил каждым своим поступком. — Меня ты так не называла, Валиде. Сокрушённая безразличием к своему ласковому намерению Кёсем не сразу осознала, в чём дело. Лишь присев рядом, лишь заглянув в зелёные глаза, пылающие вразрез тому отчуждению одержимо страстно, догадалась: он, видно, выжидал в коридоре конца их беседы, не упустил возможности подслушать. Но слабое возмущение быстро стихло; голос сына, исполненный тоскливого сожаления, растрогал прежде усмирённое сердце. — Конечно, ты частичка моей души! Ты — мой лев, моя опора. И смеешь говорить такое, — совсем не упрекала, всего-то пребывала в искреннем непонимании. — Стало быть, и не пришёл, если б не благословение? — Не утруждайся, — от почудившейся укоризны раздражение в нём разгорелось с новой силой, — могу не приходить! Всерьёз вознамерившись покинуть покои, встал. Но Кёсем Султан схватила его за руку, терпеливо остановила. Удержала отнюдь не хваткой — словами, что обожгли совесть затаённым разочарованием: — Полно, Мурад. Ты принял решение. Держи за него ответ. — Ты тоже приняла своё решение, — начал недобро, свысока удостоив подозрительного взгляда. Теперь сел многим ближе к ней. — Среди янычар могли начаться волнения из-за этой смерти, ты же понимала. И всё равно сделала. Причина настолько весома, то есть. Какова же причина, Валиде? Впервые за долгие годы решилась она вознести собственные желания едва не выше государственных треб. Таких желаний доселе ведь не случалось — пугающих, отравляющих своей невозможностью и вместе с тем сокрушительно притягательных, манящих. К Мураду неизлечимо тянуло; несмотря ни на что, быть рядом с ним — по-особому приятно. Его ревнивость, однако, могла подорвать их перемирие, овеянное пламенем... Она лишь избавилась от повода для смуты меж ней и сыном, устранила ещё один исток дурного влияния на него. В конце концов, то было во благо: чтобы безбедно оберегать султанат и в будущем, нужно оставаться для сына-повелителя самым необходимым человеком. — Правда не понимаешь, лев мой? С трудом верилось падишаху, что догадался правильно. Его Валиде, Валиде Султан сего государства, думалось, не могла сделать то лишь поэтому: ведь и сам поступил бы подобно — узнай он первым о наглости аги, нисколько бы его не пощадил. Впрочем, становилось ясно, отчего матушка выбрала убить самолично. Наверняка ей показалось разумным вовсе не вмешивать никого, раз оно, как-никак, связано с их любовью. Хотя чего ей стоило? Она знала, как заставить молчать. — Ты могла рассказать мне! Тебе не пришлось бы... — прервался хмуро. Уж не он ли вверг мать в пучину опасений? — Я не хотела, чтобы ты злился, — нетерпеливо её ладонь накрыла его ладонь, и пальцы их переплелись. — Не хотела, чтобы изводил себя подозреньями. Верно. Кажется, в иной раз навряд ли оказался бы сильно чу́ток — да только прежде сглупил, приняв наложницу. Не сдерживал себя, если бы не болезненное чувство вины и то, как нежданно его Кёсем Султан оказалась чересчур понимающей, столь...жертвенной. Единственно к ней взывало взбунтовавшееся сердце. И он, безмолвно согласный на любую за свой проступок кару, искусился. Однако матушка не отпрянула, когда порывисто прижался щекой к её ключице; не вынудила отстраниться, когда родной жасминовый аромат поманил его ниже; даже не обронила гневное «что ты делаешь?», когда, замерев у груди, осмелился трепетно прижаться лбом. Только вздрогнула, стоило упереть нос аккурат в ложбинку. Видно, от неожиданности — отпустив его руку лишь теперь, она стала поглаживать по макушке заметно нерешительно, но одобряюще. Немыслимо отчаянно нуждался Мурад хотя бы в такой недолгой ласке: успел изголодаться по пленяющему материнскому теплу. Всё отныне стало ему недозволительным... А Валиде не воспрещала; будто понимая, разделяя его жажду, позволяла зарываться носом глубже. Ладони опустились ему на плечи, заботливо поскользили вниз по спине. Не решилась султанша прервать особое единение с сыном. Уж слишком обнадёживало чувствовать, как он, не заботясь ни о чём, опаляет разгорячённым дыханием грудь; как отголоски того пыла оседают на коже мурашками. И до боли недоставало ощущения беспредельной близости с ним, не хватало его самого. Тая необходимость извиниться, оба не посмели обнажить друг перед другом сие стремление сродни слабости. Она замечала в сыне неразгаданно глубокое раскаяние; он — слышал, как сердце её потому трепетало. Тишина между ними наконец-то сделалась спокойной, сокровенной. Быть может, так взаправду лучше: не нужны слова, дабы объяснять чувства? Кёсем Султан смолчать не смогла. Конечно, она его мать, она старше и, стало быть, рассудительнее. Ей дóлжно оставаться рассудительной. И это недостойно, глупо, бессмысленно — вымещать недовольство на своём ребёнке, даже если оно вызвано им самим. Однако... — Маленькие детки успокаиваются, когда их вот так прижимают к себе и гладят по спинке, — едва слышимо проговорила и ещё силилась быть осторожной в словах, дабы не разверзлась меж ними пропасть. Необдуманными поступками, что совершал, поддавшись чувствам, он раз за разом неумолимо напоминал: и впрямь по-прежнему дитя. Её ребёнок. Оттого всё горше становилось уживаться с правдой о том, к кому посмела воспылать желанием. Безмолвно разглядывая сделавшиеся пустыми глаза матери, Мурад не подал виду, что не нашёл объяснений подобным словам. Вновь зазвучал переливами в голове её голос, полный подспудного. Губы напротив вдруг тронула болезненно неискренняя, неубедительная улыбка. Его словно осенило. Случилось то, чего давно выжидал — она принялась за месть. Это заслуженно. Матушка была права. Да только сам он нежданно ощутил, что наконец может ей противостоять — может ответить не яростно и взбалмошно, а твёрдо и холодно. И перед тем, как уйти, оставил надолго в мыслях Кёсем Султан зловещую, непрошено зловещую колкость: — Настолько маленьких детей ты не нянчила давно, Валиде.

***

— Странно. Почему яд поразил сразу? Кёсем Султан должна была умирать медленно, — протянул он разочарованно, — день за днём страдать, чтобы, наконец, издохнуть в муках. — Значит, правду говорят, что она больна. Баязид мой, я спрошу? — Конечно, матушка. — Зачем понадобилось травить Айше, если сейчас собираешься склонить её к нашей стороне? — по-матерински укоризненно покачала головой: — Разве так делается... — Ничего не поделать, раз она выжила. В ней есть стремление — значит, её легко направить. Султанша хорошо помнила, что для Айше был заготовлен иной яд. Как намеревался Баязид, они покончили бы с ней сразу. Внезапная смерть ранила, отвлекла бы Кёсем от неприметного недомогания после принятия яда. Да и в суматохе добраться до неё, казалось, проще. Где могли они оступиться, если она всё же здорова? — Не перепутала ли яды та, кому было доверено дело? — беспокойно предположила. — Нет, справилась, — что ж, если все лазутчицы так тщательно обучены, они пригодятся наверно. — Как вы думаете, матушка? Что больнее: потерять близкого человека или пережить его предательство? — невольно улыбнулся. — Каких мучений заслужила эта женщина? Теперь Гюльбахар только задумчиво молчала в попытке осмыслить эти слова. Конечно, жизнь в Топкапы изменила её шехзаде, однако то, что видела в нём ныне... Такое коварство было пугающе чуждо ему, тому Баязиду, каким его знала доселе. Извечно храня в памяти горестное расставание с сыном, она вспомнила и ныне. И не сдержала печального вздоха: если б Айше всё-таки умерла, дети остались бы без матери. В ней говорила отнюдь не жалость — непринятие того, с какой тёмной жаждой Баязид может рассуждать о подобном… В конце концов, они собирались обречь детей на то, за что сами мстили, — разлуку с самым дорогим, родным человеком. — Сынок, я же предупреждала тебя, что опасно вмешивать Айше. — Я ещё не решил. Но, матушка, — лишь взял её руки в свои, — она вас не пожалела. Потому не жалейте ни о чём. А случись что, Айше даже не успеет никому рассказать. К тому же… Полагаю, ей легко найдётся замена. Достойная замена.

***

Ступая по коридору гарема, Валиде Султан почти прошла было мимо, однако заприметила мужчину в одеждах явно изысканнее, чем бывают у евнухов. Разглядеть лицо удалось лишь когда тот, оказавшись к ней полубоком, словно вознамерился оглянуться — но вновь устремился вперёд. В жгучем возмущении она поспешила обойти сей коридор, дабы застать негодника врасплох. Должен же быть предел этой наглости! И, выйдя из-за поворота, преградила путь до того неожиданно, что ладонь его сама легла на кинжал в ножнах. — Ты что здесь делаешь? — процедила презрительно, не скрывая ни капли отвращения к происходящему. Силахтар Ага, едва-едва склонив голову, неторопливо огляделся, прежде чем ответить. — Как видите, я иду. Шёл, Султанша. — В таком случае, хранитель покоев, соизволь смотреть, куда идёшь. Ты в гарем зашёл! Мустафа бездумно усмехнулся несдержанности госпожи, но даже то она упустила: видно, по-прежнему пребывала в изумлении от их столкновения здесь. Потому, воспользовавшись мгновением, учтиво взял её за руку и направил в сторону выхода из гарема. Но после тотчас убрал ладонь. Всё-таки знал Валиде Султан достаточно длительно, достаточно неплохо, чтобы без лишних слов понимать, сколько именно ему дозволено. Она и сама терпеливо шла рядом только оттого, что знала наверняка — он не позволит себе лишнего. Недолгое молчание, казалось, взаправду остудило её пыл. Уже почти неразличимо поморщившись, лишь произнесла требовательное: — Что за дела у тебя в гареме? — Полагаете, повелитель об этом не знает? От охватившей разум злости Кёсем даже не сумела ответить. Ненадолго и впрямь ведь уверовала: нахождение хранителя покоев здесь — всего-то безрассудство, вызванное стремлением ко вседозволенности, наглостью... Конечно, нет! Он вовсе не глуп, не пожаловал бы в гарем падишаха без его на то ведома. Конечно, это сын позволил ему! Не оглядываясь ни на порядки, ни на традиции, Мурад позволял аге едва ли не всё! — Султанша, я отводил шехзаде Ахмеда обратно к Айше Султан. Я обучаю шехзаде и султанзаде Селима езде на лошадях, — он объяснился, отнюдь не боясь разгневать её таким известием. Ему представилась возможность наконец поведать кое о чём, избежав ненужных объяснений — госпожа сама увидела его в гареме. Горящий подозрением обвинительный взгляд напротив лишь убедил: самое время признаться ей. Правда, такой разговор требовал чуточку угодливости... — Вы спешите, моя уважаемая супруга? Валиде Султан оторопела, замерла на месте. — В чём дело, Силахтар Ага? — скривилась, хотя самолично и положила начало сей глупости. — Нужно переговорить. В воздухе повисло простое и понятное обоим: не имеет значения, куда направлялся он, куда собиралась она — их вновь объединил один путь. ...путь лежал в его рабочие покои. Когда хранитель покоев закрыл за ней двери, Кёсем, раздражённая его медлительностью, пуще нахмурилась. — Ну же? Говори, — потребовала в нетерпении. — Я сказал вам, что потерял яд. Но не соврал. Тогда, перед встречей с вами, я обронил его в покоях Айше Султан. — И нашёл. Там же, — угрюмо утверждала, в порыве неверия схватившись за виски. О, весьма ясно, почему ему не достало смелости поведать о случившемся тотчас! — Да, Султанша. — Радуйся, что мои внуки не обнаружили флакон раньше тебя... — на шаг сократив расстояние между ними, процедила. — Иначе вовек не сыскал бы ты своей головы! Ага повинно склонился, готовый признать перед ней, что из-за его неосторожности могли пострадать дети повелителя. — Султанша, послушайте: я заметил пропажу почти сразу. И сразу вернулся. — Да какое мне до тебя дело?! Бессовестный. Ты..! — прервалась, осознав, что пытался сказать хранитель покоев. Яд подозрительно легко нашёлся... Так казалось. Между тем, Силахтар, вероятно, забрал из покоев совершенно другой яд — его подменили. Конечно, сказать вслух он не посмеет, не посмеет при ней клеветать на супругу падишаха — однако подменить мог только тот, кто вхож в покои невестки. Но зачем? Какую цель преследовал неизвестный? Кто мог узнать, кому яд принадлежит и для кого уготован? Оно могло походить на западню: с целью подставить Силахтара, дабы развалить их негласный несупружеский союз, разрушить то ничтожное подобие доверия, что имелось между ними; дабы, овладев знанием об их делах, окончательно рассорить её с сыном-повелителем — изобличить перед ним. Оно походило на западню с одной лишь оговоркой: их раскрыли. На мысль, внушающую ужас, неизбежно натолкнулись оба. И если Мустафа всё-таки отринул подозрения, напротив, госпожу они лишили покоя — потому, подобравшись ещё ближе, она вцепилась в его ладонь то ли угрожающе, то ли совсем отчаянно. — Может ли кто-то... — беспокойный шёпот сделался почти неслышным, — ...знать о тебе, обо мне?

***

Словно вторя тревоге внутри, в ложнице беспокойно трепетали огоньки свечей. Утомлённая их созерцанием Кёсем Султан тяжко выдохнула, зажмурившись. Не погубит ли её собственная решимость? Нет, полно, надо успокоиться. В конце концов, приказала же агам, охраняющим покои, тщательно наблюдать, держаться не возле дверей, но поблизости. Тело начинало болеть из-за того, как долго пришлось лежать на боку. И всё же неотвратимо клонило в сон. Она собиралась встать, дабы отменить свой приказ, когда наконец услышала ожидаемые шаги. Из последних сил пытаясь не шевелиться, от напряжения едва не сжала одеяло свободной рукой. Что-то случилось, что-то шло явно не так. Шаги, что должны быть — предполагалось ею — тихими, оказались угрожающе гулкими. Двери едва слышимо скрипнули, отворились. Шаг-шаг-шаг. Воцарившаяся после недолгая тишина грозилась довести до помешательства, но вдруг на то, чтобы сойти с ума, нашлась причина страшнее: мгновение — и ложе промялось рядом под чьим-то весом. Хватка ладони под подушкой сделалась крепче. Кёсем, собравшаяся с силами, и не заметила, как тотчас выдала себя судорожным вздохом. Теперь медлить было поздно. Однако... — Валиде? Ты не спишь? — Мурад!.. — невыносимое облегчение настигло некстати, вплелось в молвленное имя против воли чувственно. Чувственно настолько, что госпожа, изумлённая собственным неслышным почти стоном, распахнула глаза. — Зачем ты здесь? — Помоги мне, — он, казалось, был очень взволнован, ведь вместе с шёпотом лицо её опалило тёплым дыханием. — Что случилось? — оставалось лишь надеяться, что сын не подстрекает, что не стал бы делать это так неблаговидно да не заявился бы к ней с подобными намерениями так бессовестно. В конце концов, подавив волнение, сумела пробормотать стыдливое: — Помочь чем? — Обними. Валиде Султан, прислушавшись к своему чутью, медлила. Кое-что упрямо казалось лишённым правдоподобия, почти невозможным: то, как легко он, гордый не меньше неё, вдруг просил помощи; как согревала, но печалила сия просьба; как его ласковость, обычно им таимая, дурманила и рождала необъяснимые сомнения. По-странном пронзительный взгляд сына предательски отзывался внутри слабостью. В конце концов, села, потянулась к нему, трепетно обняв за плечи. Вдохнула до слёз родной аромат... И Мурад устремился навстречу, всем телом прильнул, однако руки его так и не сплелись за спиной, объятия её так и не настигли. — Нужно было догадаться — что ты можешь обидеться настолько. Он уготован для меня? Вздрогнув от раздавшегося около уха шёпота, госпожа запоздало поняла, что произошло. Сын-повелитель провёл её. В его ладони сверкнул, отразив всполох свечей, спрятанный было под подушкой кинжал. Она не видела — вниманием овладел блеск коварного металла, — лишь почувствовала: Мурад обвил свободной рукою талию. На душе становилось необъяснимо тягостно, однако это ничуть не походило на страх и прежнюю тревогу. Её помрачило бескрайней тоской; такой, будто всё, всё оно, не раз случалось. Тоска истязала непретворимым, смертельным стремлением — повторить меркнущие на гранях памяти мгновения кошмаров. С трудом укротив жуткий порыв, Кёсем нескрываемо посторонилась, страшась пробуждения сей необходимости вновь. И тотчас надумавший причину тому падишах испуганно отбросил кинжал в одеяла. Она боялась. Признаться в том даже себе было позорно. Но проеденная тревогами брешь внутри стала затягивать, когда султанша опомнилась вдруг в робких объятьях сына: пылкое его волнение укутало сердце паутиной безнадёжной неги. Он же понял...хоть и неверно. Бояться его просто не умела. — Я стала засыпать. Ты потревожил меня, — хмуро отрезала, пытаясь утаить губительное желание ощутить ещё ласки. Увы, приняв ту, не получится обделить его объяснениями. — Уже поздно, — мягко упёрла ладони ему в плечи, — сынок, вернись к себе. Помедлив немного, Мурад с неохотой разорвал объятия. Валиде отвернулась, стоило только отпустить. А после и вовсе легла, правда, теперь — старательно изображая, будто его здесь нет. В задумчивости он и не сразу отыскал кинжал; проверил, насколько тот остр... Что ж, воистину, Кёсем Султан приучала его к терпению и внимательности. Прежде даже случилось заметить, что на самом деле она не спала, была подозрительно напряжена и беспокойна. Да мог ли знать, что именно обнаружит, озаботившись тем, как неудобно, словно скрывая что-то, уложила она руку под подушку? И ведь не подумал, что насмешкой своей испугает... Сей взгляд — взгляд, что коснулся его, когда в руке оказался кинжал — увечил совесть. Валиде ли не знать: он никогда, никогда не посмеет навредить ей! Отчего-то казалось всё-таки, будто причина такого её потрясения крылась не в нём. Не может же мать бояться собственного дитя?.. Она, в конце концов, сама доверительно прижимала его к своему сердцу — после всей скверны, что посмел причинить. Теперь не оставалось ему ничего, кроме как примириться ненадолго с этой нарочной хладностью и неловко вернуть кинжал под подушку. Пусть так. Лишь бы ей было спокойнее. Падишах, ещё не в силах отвести от неё полный беспокойства взгляд, лёг рядом. Валиде дёрнулась, намереваясь отстраниться от него, прильнувшего. Но самолично убедила: верно разглядел, что за чувство охватило её. — Не рассказывай, — спрашивать о том, чего боялась, не приходилось; прискорбно очевидно, что ответа не последует. — Но, — замялся, подумав, будто за такое откровение она может тотчас прогнать, — ты помнишь? У тебя есть я. Ласково прижавшись к обнажённой шее носом, он напрочь обезоружил материнское сердце почти по-детски бравадным: — Я защищу тебя, Валиде, слышишь? Но как мне быть, если не знаю от кого тебя защищать? Матушка действительно смолчала в ответ, правда, вдруг поднялась с ложа. Оказалось, лишь для того, чтобы взять с тумбы небольшую шкатулку. Возвратившись, развернула её к нему и распахнула чуть дрогнувшими ладонями. Внутри на бархатной подушке беспорядочно раскинулись драгоценные бусины. — Ночью... Вот, — не сумев произнести вслух большего, Кёсем всучила ему зажатый в кулаке несчастный шнурок. И оторопела, растерявшись во вспыхнувших чувствах: отложив шкатулку на перину, сын-повелитель схватил не остатки чёток, а её ладонь... О той ночи он прекрасно понял всё, что не решилась сказать она. Иначе отчего не спеша переплёл пальцы её левой ладони со своими, глядя немигающе и так бесстыдно? — Я нашла поутру. Взгляни на концы. Шнурок не порвался, его словно разрубили чем-то, — он притянул к себе и другую руку, мучительно медленно сплёл пальцы уже с правой её ладонью. Совсем стихнувшим голосом султанша вопрошала: — Мурад?.. Ты понимаешь? Нас видели! И хотели, чтобы мы об этом узнали. Однако когда нерешительно высвободила ладони из хватки, взор его утратил явившуюся было нежность. — Такую мелочь легко не заметить. Чётки упали. Можно подумать, что поэтому рассыпались, — нарочно безучастно бросил султан, обиженный тем, что мать отвергла его ласку. Точно глумясь, остановила его снисходительно ласково! И не заметил, что сам гордо вздёрнул подбородок выше, ровно так, как любила делать она. Валиде сторонится его по справедливости — помнил. Только не сумел обуздать боль от жестокой догадки: столь безудержно влекло его одно; пока сие притяжение владело им всецело, она беззаботно отвергала его чувственные порывы вновь и вновь. — Значит, тот был уверен, что я замечу! — Никто не знает о том, что между нами, — подозрения невольно пали на Гевхерхан, и подобные мысли он безропотно прогнал. — Выходит, этот человек приходил с другой целью. Султанша, возмущённая поначалу спокойствием сына, всё же оправилась от волнения. В конце концов, их, может, и видели спящим вместе, но никак не могли увидеть, чем они были заняты прежде. Не вышло бы остаться незамеченным в такой миг. — Никто не знает, говоришь... — могла ли наделать глупостей убеждённая в том, что знает больше всех, Атике? И хотя её занимали думы, горько схожие с размышлениями падишаха, она вспыхнула о другом: — Как же твой Силахтар? — Ему запрещено быть здесь, — устало выдохнул. Что ж, он обрёк себя на разговор, которого не избежать. Вот только предательство Мустафы было решительно невозможно. — Неужели? Я сегодня увидела собственными глазами! А ведь с твоего дозволения ага разгуливает по гарему! Ты всерьёз не понимаешь, что ему позволил?! Он выпрямил спину и пуще посерьёзнел. — Перестань, Валиде, — заговорил, подняв вверх указательный палец, — Мустафа лично отводит Ахмеда обратно к Айше. Конечно, я вверил ему своих детей — нет таких дел, каких я не мог бы доверить ему. — Молодец, сын-повелитель... Ясно, зачем тебе наш брак: меня ты ему уже вверил! Кёсем Султан всего-навсего насупилась, отвернулась, хотя даже не двинулась с места. Мураду того хватило сполна: было предательски невозможно не очароваться ею, раненной и разгневанной, стоящей столь близко — но возвышающейся от него словно вдали, словно не здесь, а где-то в нескончаемом холоде, за бесчисленными ледниками в лучах мёртвого морозного солнца... Тотчас он ринулся к матери и, прижавшись к её спине, пристроив голову на дрогнувшем плече, крепко обнял; так, будто своими иступленными объятиями пытался отогреть её. — Нет! Нет. Никому, никогда, — трепетно шептал на ухо, — Валиде, ты ведь моя! — впервые слова сии оказались едва ли не мольбой, перестали быть притязанием. Горячие ладони его ласково, почти боязливо соскользнули с талии ниже, а губы коснулись щеки долгим смятенным поцелуем. И тогда подумалось ей: ни при чём здесь тихая забота и намерение защитить; причина, по которой сын наведался к ней, могла быть куда проще. Как можно было его понять? Он то трепетно льнул, смея говорить подобное, то обвинял во всех смертных грехах; то глядел аккурат в душу виноватыми зелёными глазами, то безжалостными словами ранил в самое сердце. — Ты запамятовал, Мурад? — мириться с таким поведением у неё просто не осталось терпения. — О чём? — Сначала ты унизил меня перед ним. А теперь, будто не выдвигал оскорбительных обвинений, будто не говорил мне тех обидных слов, как ни в чём не бывало касаешься меня! Что тебе от меня нужно? — повела плечом, только он упрямо не выпускал из нетвёрдой хватки. Пусть так. Иначе постыдилась бы, глядя в глаза, сказать собственному ребёнку: — Я не возлягу с тем, кто меня не уважает. Оно обезоружило его наверняка, безответные объятья прервались. Однако ныне жажда и сожаление, спутанные меж собою, не позволили ей отшагнуть от Мурада. — Думаешь, я верю тебе слепо? — сбивчивое дыхание, опаляющее затылок, непрошено отозвалось внутри обжигающей необходимостью ощутить его прикосновения снова. — Кёсем Султан! — её отрезвила ярость в родном голосе. — Мы задаёмся одинаковыми вопросами. Не мни, что я глуп! Чего ты от меня хочешь? Как хотелось ей ответить злостное «глуп»! С трудом утаила обиду, понимая: подвергнет угрозе милость к ней сына-повелителя, если вслух назовёт глупцом — он, гордый весь в неё, наверняка оскорбится. — Стало быть, по-твоему, я предпочла бы такое, сынок? — молвила обманчиво равнодушно. — Ты предпочла. — Не надо, — она повернулась к нему лишь теперь, вся раскрасневшаяся от стыда и негодования. — Не говори о том, чего не знаешь. — Я знаю, о чём говорю! Ты собиралась отдаваться мне, дабы возыметь надо мной власть. И продолжаешь плести эту паутину! Кёсем Султан поддалась было искушению вразумить сына пощёчиной — Мурад смел обличать её, а ведь сам едва не взял силой! — но припомнила, как громко он дерзил. Спохватившись, подошла ближе. — Паутина?.. Нет, — вопреки себе, мягко, предостерегающе коснулась его предплечья и медленно поскользила ладонью в утешительном жесте. Ему нельзя злиться и кричать. Нельзя, чтобы хоть кто-то услышал, узнал о подобном. — Нет. Это ты пришёл ко мне. Сам, — кажется, взаправду совладала с его пылом. Только над собой оказалась не властна: — ...сам! — вырвался из нутра истошный шёпот. — Тогда. Даже сейчас, — ладонь нервно сжалась, пальцы впились в его руку так цепко, точно оно могло облегчить собственные терзания. — Зачем? Зачем ты пришёл, Мурад?! Когда безмолвие стало совсем невыносимым, падишах, не уверенный, о насущном ли дне спрашивала матушка, пристыженно ответил. — Хотел уснуть с тобой, — просто догадывался, что вряд ли удастся просыпаться вдвоём. Они, однако, могли поспать вместе хотя бы немного...иного не ждал. Только смел таить надежду: если он раскается, Валиде великодушно простит, простит за всё. Мурад ещё надеялся, пока с уст её не сорвалось неловкое «я не хочу». Невесело усмехаясь своим мыслям, на сей раз объятиями он по-настоящему пленил — руки сомкнулись на её талии угрожающе сильно. — Оно оказалось сложнее, чем ты грезила, да? — надсадное бормотание с каждым мигом всё больше проходило на хрипы. — Сложно лгать, когда терпишь мои прикосновения, — значит, прежде оказался прав... Зазря язвил, не задумавшись о подобном исходе всерьёз. Матушка уготовила ему не ядовитый поцелуй — на деле получилось куда проще: — Сложно скрыть, что с кинжалом под подушкой ждала меня. Валиде не противилась, не норовила выбраться из хватки, и в её невозмутимости не виделось ему обмана. Однако нечто неправильное было в том, как нежданно обвила в ответ его плечи, как отчаянно и пылко потянулась к нему. — Скажешь ещё хоть слово — и никогда не обретёшь того, чего добиваешься, сын-повелитель. Она не улыбалась, но сознание заставляло видеть на родном лице эту торжествующую, злорадную улыбку. Обжёгшись о насмешливое пламя зелёных глаз, падишах отпрянул, отшатнулся от неё неверяще и почти побеждённо. Валиде думала о нём так?.. Только ничуть не соврал, признавшись, что просто хотел уснуть рядом. И не собирался ничего добиваться. Он был с ней искренен. Уж не в том ли заключалось различье между ними?

***

В тишине, явившейся во дворец с приходом ночи, он сразу заметил, каким было её дыхание: ровным, замедленным, плавным. Будто взаправду спала. Снисходительно опустил взгляд — в шаге от него, повернувшись спиной, на ложе покоилась Валиде Султан. Быть может, в иной раз и поверил бы, но теперь знал почти наверняка: нынче не смогла бы уснуть. Точно услышав эти насмешливые размышления, она резко обернулась, и, встретившись с ней взглядом, Силахтар уловил: на сей раз госпожа точно пожалуется падишаху на его дерзость. — Повелитель знает, — довольно протянул прежде, чем та успела возмутиться. Конечно, Мурад об этом знать не мог. Однако её стоило ошеломить, дабы не сделались затруднительными поиски того, что привело его сюда. Где надо искать, стало ясно, когда Кёсем Султан, приподнявшись, уперев в перину ладони, невольно, кажется, завела одну из них под подушку. Шагнув ближе, всё же решился резко притянуть её руку к себе. Но султанша, явно утомлённая, вдруг не стала вырываться из хватки и грозить ему; сощурилась слабо недовольно, почти растерянно, словно...смутившись этого вынужденного касания. Он нашёл, что искал: в ладони её был зажат кинжал. Нежданно знакомый, слишком знакомый кинжал. Учтиво забрав его, принялся тщательно разглядывать. — Не думал, что вы сбережёте. Выглядел тот действительно ошеломлённым. Ни в голосе, ни в словах более не осталось извечной наглой насмешки — только потому она трепеливо не прогнала его и поднялась с ложа. Тотчас направилась к ширме, надела халат на ночное платье и лишь после подошла к нему. Он, наблюдавший за тем исподтишка, подавил бессмысленный смешок от уродливости бренной жизни во дворце: делить ложе со своим сыном Валиде Султан не стыдится, а перед ним, перед супругом, нелепо торопится прикрыться. — Жизнь непредсказуема, ага, — с тяжестью на душе вспоминая слова сына, его ревность, султанша крепче убедилась, что Силахтар наведался к ней по своему разумению. — Если мой Мурад знает, что ты здесь, значит, он решил казнить нас обоих. Без разбирательств и объяснений. Она изобличила его хитрость — догадался Мустафа. И наконец перестал таить, отчего пришёл к ней. — По всему вероятию, вы решили казнить его, а не он вас. — Я погляжу, жизнью ты не дорожишь, Силахтар. Замолкнув ненадолго, он рассудил, как обстоят дела: ночь, гарем, стоящая перед ним в ночных одеяниях мать падишаха и застывшая в воздухе непроизнесённая тайна. В благоразумии, стало быть, они теперь не нуждались. — А вы? Вы разве дорожите своей жизнью? — о, ему снова не потребовалось лишних слов, чтобы она поняла. Поняла по его взгляду, уничижительно опускающемуся по собственному телу ниже, ещё ниже, к поясу халата. Он, вновь заглянув ей в глаза, смел иметь в виду ровно то, что думал; что, впрочем, частенько думала, терзаясь, и сама: она безропотно легла под родного сына... На лицо аги скоро наползло бесстрастие. — О предательстве вашем задумался повелитель. Я лишь повторил его слова. Уже не в силах удивляться, Кёсем безмолвно взяла у него кинжал и осела на ложе. До боли предвидимо, что именно могло подтолкнуть старшего сына к подобным домыслам: наверняка снова коротал ночь с вином. И с Силахтаром, которому бесстыже рассказывал, казалось, совершенно всё. — Значит, ты пришёл проверить, чем я собираюсь лишить его жизни? Замечательно. У тебя совсем нет работы? — Он был создан, чтобы защищать, — даже не спросив позволения, сел рядом. Опустив взгляд на клинок в её хватке, продолжил, — защищать вас. Вы знаете, чего стоит опасаться. — Не льсти себе. Я избавилась бы от этой вещи сразу...если б знала наперёд, до чего додумается Мурад, как обойдётся со мной и с тобой. — Причина ваших опасений кроется не в повелителе, — видя, как нескрываемо она избегает отвечать на его вопросы, всё-таки ухмыльнулся. Султанша, в задумчивости ведя большим пальцем по обнажённому лезвию, смерила его неубеждённым, пустым взглядом. На кожу проступала тёмная капля крови. — Хочешь знать причину? Было странно, вкладывая в его руки шкатулку, понимать, что совсем недавно делала то же с другим человеком. Однако с ним было иначе: Силахтар не стал ничего утверждать, не стал задавать вопросов. Он, казалось, шкатулкой ничуть не заинтересованный, провожал взглядом её, отошедшую к тумбе. — Открой, — нервно выпалила, со звоном положив кинжал на тумбу. Отчего, отчего же глядел на неё так хмуро?.. Точно пытаясь успокоить себя, достала из ящичка шёлковый платок, прижала его к пальцу. — Смотри на шнурок, — просочился в голос укор, — это от чёток. Вечером, до убийства евнухов, чётки были ещё целы. Они не порвались. Ночью здесь кто-то был. Оставил...знак? — с сомнением заключила она. — Тот, кто поспособствовал убийству Кеманкеша, — согласно кивнул. — Видимо, тот же, кто отравил меня и Айше. Мустафа не решился спросить, почему Валиде Султан даже не пробовала искать предателя среди своего окружения. Как-никак, эта мысль возникла бы у неё в первую очередь. Его вынудило прокрасться к ней в ложницу неприятное непонимание происходящего, однако теперь осознал, что же всё то значило: что она, зная об убийствах, отпустила нынче стражу; что слова Мурада о кинжале оказались правдой, а не игрой сознания, помрачённого вином; уснуть не смогла она вовсе не из-за скандала с сыном-повелителем. И, разумеется, увечье султана не могло принести ей никакой пользы. Устроила засаду?.. То справедливо казалось ему страшной глупостью. Быть может, она предупредила стражу. Кёсем Султан полагала, будто этого достаточно? Но ведь тот, кого решила заманить в ловушку, уже проникал в её покои и остался незамеченным. Случись что, разве могла дать отпор силой она, женщина, привыкшая разрешать дела хитростью и мощью власти? Евнухи могли не заметить неладное, не придти на помощь; они же и могли оказаться замешаны в том. И что тогда? Зря она не предупредила повелителя. Или хотя бы...его самого. — Вы отнюдь не простодушны, — поднявшись, шагнул к ней и даже не заметил, что насупился от необъяснимого разочарования. — Так зачем..? — самонадеянность матери падишаха озадачивала его нередко, а теперь прямо изумляла. Какие же мысли могли таиться у неё в голове, когда решила поступить так невообразимо неразумно, обречённо опрометчиво? — Чего вы добиваетесь? — он, искренне поражённый невольной дурной догадкой, стремительно приблизился. Неприкрыто изучая, точно впервые, взглядом, промолвил с непозволительно жарким непринятием её безразличия: — Умрёте вы, а Мурад спросит с меня. — Не спросит, — она отвернулась от него со столь явным раздражением, словно была вынуждена объяснять очевидное. — Лишь Всевышнему известно, кому сколько отмерено; и если обрёк на то — нет спасения. Нет смысла избегать. Очередной смешок за её спиной бесстыдно обратился в откровенный хохот. Кёсем догадывалась почему: не была ведь набожной. По меньшей мере, столько, сколько они были знакомы. — Всевышний? — о, знала бы госпожа, кого только что нарекла им: — Вам надо бы знать, почему никто не пришёл! Повелитель значительно усилил вашу охрану сразу после того, как отравили аг. — Тебя видели… — наконец вымученно прошептала. Становилось досадно очевидно: как бы искусно не скрывал своё пребывание в гареме ото всех ранее, вряд ли то было возможно теперь, когда в округе таилось куда больше стражей. — Бросьте, Султанша. Вы считаетесь моей супругой. — Именно. Потому не смей больше приходить сюда! — То, что меня могли видеть в гареме раньше, ещё не обеспокоило вас? — Говори подобающе, — всего-то процедила удручённо. Дерзость его меркла перед беснующимися думами: с безобразием, учинённым сыном, взаправду нужно что-то делать. — О Аллах, никогда своды дворца не видывали такого позора… Мурад поступил непозволительно, да и меня не поставил в известность. Значит, разбираться будет тоже сам. Пусть оно останется на его совести. Вконец обессилев, отвернулась, замолчала в надежде, что названый муж просто уйдёт. Однако не продержалась долго: держа в памяти всё, что знал о ней хранитель покоев, Кёсем не могла не утопать в ощущении уязвлённости, когда приходилось стоять к нему спиной. А он словно выжидал, когда обернётся: она обернулась — и они оказались друг от друга лишь в шаге; и Силахтар потянулся к её распущенными волосам, бессовестно стал накручивать переднюю её прядь на палец. — Вы можете скрывать это от повелителя, Султанша... — раздался голос, подозрительно тихий, полный смутного удовлетворения. — И сможете скрыть ото всех, — она запоздало схватила его за запястье, намереваясь остановить, — но не от себя. Не от меня. Вторая его ладонь легла поверх её хватки. Пусть даже сама она изо всех сил пыталась не обращать на это чувство внимания, не выказывать его, Мустафа ощущал охватившее её отчаяние. Когда Валиде Султан пренебрежительно отдёрнула руку, он, продолжив немигающе смотреть ей в глаза, разразился смехом. — Перестань, Силахтар Ага, — но что-то переменилось в ней. И не смог разобрать ныне, по-прежнему ли ей всё безразлично, или султанша умудрялась держать личину невозмутимости, обороняясь от его уловок, скрывая, что почувствовала. — Перестань делать вид, будто сам никогда не испытывал этого. Только знающий по себе способен замечать в других. Кёсем Султан уколола его. Что ж, стало ясно. Он вёл её, заманивая, словами и действами своими намереваясь вызвать нужный ему отклик. Она податливо велась на его уловки. — Не вы, не я — мы ступили на этот путь. А вы совсем растрогались. Если намерены и дальше пребывать в таком состоянии, скажите сразу. Потому что нелегко одному быть ответственным за то, что начинали вместе. И — я не собираюсь. — Какая ответственность? Да тебе грех жаловаться. Иди, признайся Мураду. Тебя он простит. Тогда ему вспомнилась мысль, недавно посетившая голову, вызвавшая улыбку уже сейчас. Раз Мурад ещё доверял ему и позволял заходить в гарем… Что уж там, раз голова его ещё была на плечах, значит, госпожа ничего не рассказала своему любимому сыну. — Вы тоже можете. Всегда могли. Но даже ныне не сказали повелителю правду. Ага не произнёс, однако та уловила в его речах подспудное: «Почему не раскрыли меня?» — Какую, по-твоему, правду я должна ему сказать?! Я всегда говорила Мураду, что возле него вьются одни плуты! А он всегда слушал тебя, предавался твоим наущениям. — Не принадлежащий не предаёт — разве не в этом вы убеждали меня годами ранее? Ах, я забыл! Конечно… — коварно замолчал, — теперь ведь это не так. — Теперь, — султанша, отдавшись пробудившемуся наконец гневу, бездумно упёрла палец ему в грудь. Без промедлений догадалась, какой разговор ему хватило наглости начать: с недавних пор он знал о том, что связывало её с Мурадом; и ещё лучше знал, что она никому не принадлежит, — ты совсем потерял страх. Следи за тем, что вырывается из твоих уст. — Послушайте, настолько ли то плохо? Взять хотя бы вас, Султанша: что страх сделал с вами?.. Хотя прежде сил не хватало даже на злобу, ныне она едва не зашипела от нахлынувшего негодования. На мгновение разум покинуло всё, лишь медленно текло настоящее мгновение, сливаясь с его жутким осознанием. Было отвратительно мало причин, преследуя которые, осмотрительный и пронырливый ага мог вести себя с ней нарочито беспечно, нагло сверх всякой меры. Увы, Кёсем Султан знала одну из тех причин безошибочно: он нарочно вынуждал её испытывать гнев, возмущение...испытывать хоть что-то, кроме помрачения губительной заразой. Однако не могла представить зачем. — Я боюсь только за него, — по-прежнему тихо ужасаясь своему открытию, неловко попятилась от Силахтара. — Сначала отравленные евнухи, а после что? Мне под дверь бросят отрубленную голову сына-повелителя? Упаси Аллах… — всё же добавила, поняв, как погорячилась. Казалось ему, Валиде Султан правда беспокоилась за Мурада… Однако словно нарочно делала лишь то, что причиняло ему вред. Отчего же? Быть может, оно объяснялось весьма просто: и падишах, и его мать одинаково слепы. Оба желают друг другу блага, но в упор не видят, что на самом деле уничтожают друг друга? — Раз вы обеспокоены жизнью сына, внесите же свою лепту в её сохранность: оно растрогало не только вас, не только вам и вредит. Повелителю уже сложнее защитить себя. Как известно, сейчас нельзя терять бдительность. Никогда не стоит. — Не вмешивайся, тебе не понять, — вздёрнула подбородок, бессмысленно ухмыльнувшись своим мыслям. Ах, если бы они могли иметь власть над этим помешательством. — Не вмешаюсь. Если вы так желаете познать смерть, не стану вмешиваться. Кёсем Султан терпеливо прикрыла веки, промолчав. В тишине зазвучали шаги — наверняка он шёл к дверям. Только перестал быть желанным его уход. Он...прав? Он ведь уйдёт, а она и впрямь толком не владеет оружием. Её верно опутывало, вынуждая поступиться гордостью, следовать, знакомое необъяснимое чувство тоски. Оно заискивающе шептало, будто ага правда мог знать что-то, чего сама отчаянно не помнила; будто в этом холодном остром металле, злополучно схожим с его очами, заключена была её полная холода жизнь — жизнь до пламени, в котором они с Мурадом сжигали друг друга. Она следовала — направилась к нему нарочно мимо тумбы. Она желала вспомнить. Помнить. Не забывать. — Держи, раз полагаешь, что знаешь о смерти больше меня, Мустафа. Хранитель покоев собирался было уже выйти, оставив сей вызов без ответа, когда услышал тихий смешок. В манере, безобразно похожей на манеру повелителя, супруга его усмехнулась, назвала по имени… И, подойдя к нему, обернувшемуся, твёрдо протянула кинжал, что держала остриём вниз. Их сходству, естественно объяснимому, однако пугающему, Силахтар противостоять не смог. Он схватился пальцами за изогнутую головку рукоятки — единственную часть, за которую не держалась госпожа; она и сама невольно упёрла ладонь в гарду, лишь бы избежать прикосновения. Вопреки тому, ладони их неизбежно столкнулись. — Быть может, вы взаправду видели в этой жизни больше, чем я. Но день за днём мы с вами наблюдаем совершенно разное. То, что я вижу каждый день на службе у повелителя, вам полезно узреть вживую. Как жаль, что не получится. — Не тебе наставлять меня, — привычно сделать шаг навстречу мешал кинжал, который никто из них не собирался выпускать из рук. Потому, лишь потому Кёсем наклонилась ближе к его лицу, прошептав: — Думаешь, я её в глаза не видела?! Она везде, куда ни гляну. Всегда позади меня, рядом со мной даже во сне... Даже во сне я чувствую её прикосновения! Смерть каждую ночь хрипит мне на ухо о том, что рассвет не наступит. — Вы ведь знаете, в чьих руках смерть заключена. Так перестаньте делить ложе с ним, Валиде Султан. — Как ты смеешь? — процедила, выдав своё смятение за неприязнь. Но нашла силы продолжить, объяснилась с ним столь снисходительно, будто перед ней стоял неразумный ребёнок. — Для подобного у него есть гарем. Не я. — Может быть. Неминуемо наступало молчание, и в этой тишине, пронизанной напряжением, госпожа уже не могла оставаться равнодушно холодной. Причина на то, для неё позорно очевидная, вдруг стала ясна и ему: её смущало собственное положение теперь, когда полагала, что он узнал о них всё. Без исключений всё. — Я догадался многим раньше. И вам оно известно. — Усилиями моего сына-повелителя ты знаешь наверняка, — она удручённо всматривалась в глаза напротив, словно пытаясь уловить его мысли, узнать, что именно успел рассказать Мурад. — Меня удостоили чести знать... — Мустафа не сдержал ухмылки. — Я, однако, предпочёл бы не слышать этого, Султанша. — Ты не удивлён. — Потому что не услышал ничего, что могло бы удивить. Кёсем Султан едва не отшагнула, столкнувшись с пониманием: тот мог бы изводить её вымыслами, мог ввести в заблуждение — но ответил откровенно; сам захотел, чтобы ей сделалось известно наверно, что ничего постыдного он не узнал. Почему? Силахтар отпустил кинжал, вверив тот ей. — Вам приходилось обращаться с оружием?

***

Служанка, замеревшая возле ложницы Валиде Султан с подносом в руках, поклонилась, увидев Хаджи Агу. Эту девицу евнух узнал: она прислуживала его госпоже, прислуживала не первый год. Правда, никак не удавалось вспомнить её имя. — Что ты здесь делаешь, хатун? — зашипел Хаджи. — Мелике Хатун остановила меня и попросила донести нашей султанше молоко. Но я не знаю, уместно ли беспокоить в такой час... Да кажется, госпожа не одна, разговаривает с кем-то. — Тс-с! Ты что такое говоришь!? Постыдись! — Ага, я не... — Нечего бродить здесь. Я сам подам госпоже молоко, — та послушно отдала поднос. — Напомни, как зовут тебя? — Сабрия. Теперь даже не нужно было нарочно прислушиваться: действительно, Кёсем Султан с кем-то беседовала, голос тот был весьма ему знаком… — Ступай, Сабрия.

***

Тогда Хаджи поспешил во дворцовую кухню. Разумеется, подать Кёсем Султан невесть какое молоко было невозможно! Как и подумалось ему, Лалезар и Мелике ещё заседали здесь. — Какие такие у тебя появились дела, Мелике? — Хаджи Ага? Ты о чём? — Дела, что важнее нашей Валиде! Какие? — Аллах-Аллах… Ты чего такое говоришь? — Да то и говорю, что нельзя простым служанкам доверять подносить еду для госпожи! — Да кто, по-твоему, так делает? Я? — Странная ты в последнее время… Как можно было поручить хатун отнести молоко? — Я собственноручно отдала султанше! — Опять всё забываешь! Какая ты всё-таки безответственная! — Эй! Я из ума ещё не выжила! — Вы чего шум подняли на ночь глядя? — Лалезар, лишившаяся терпения слушать эту распрю, встала между ними. — О, конечно, нет же поводов ругаться! — евнух возмущённо развёл руками. — Возле дверей нашей госпожи топталась хатун, намеренная опоить её молоком! Одному Аллаху известно, что она могла в это молоко добавить! А Мелике Султан, видишь ли, слишком устала и не может поднести молоко! — Нет-нет, Хаджи Ага. Послушай-ка: мы вместе ходили тогда. Госпожа позвала меня, чтобы дать поручение, и тут Мелике спешит с молоком. — А что было дальше — ты не знаешь, Лалезар! Не видела! А я собственными глазами видел хатун, разговаривал с ней. — Ты чего взъелся, Хаджи? — недоумевала калфа. — Ах, беспечные... — зашипел он. — Ни стыда, ни совести! Скольких вокруг уже отравили! И по твоей вине, Лалезар, оно случилось с султаншей в прошлый раз! — По моей? Да если б я не пришла вовремя… — Невозможно говорить спокойно с тобой, Хаджи Ага, — обиженно покачала головой Мелике. — Раз уж не веришь мне — спроси у нашей госпожи. И ушла. — Зря ты так, — заговорила Лалезар, когда Хаджи чуть утешился. — Мы зашли в покои Валиде Султан одновременно. Я сама видела, как Мелике отдавала молоко. Никакие свои обязанности она никому не поручает. — А вот не защищай её! Внимательнее будет! Ей полезно. — Что за хатун-то?

***

Не было справедливых причин ненавидеть друг друга. Быть может, оттого между ними и не было никакой ненависти — всего-то не удавалось скрывать отголоски неопределённой неприязни друг к другу. Едва заметно усмехнувшись, Кёсем Султан, намеренная заключить сегодняшнюю ночь рукопожатием, протянула ему руку. — Уважаемая супруга, разве не подобает вам в таком случае подать ладонь для поцелуя? — Не тебе, уважаемый супруг. Только он продолжал глядеть на неё столь пронзительно, словно хотел что-то сказать. — Мы держимся одной стороны — стороны моего сына-повелителя, — невозмутимо напомнила ему. Да, неизбежно они зависели в своих решениях от Мурада. Наконец Силахтар протянул руку в ответ. И ныне никто из них не держал кинжал — они были обезоружены друг перед другом так, как оставались обезоружены всегда: он не посмел бы раскрыть перед султаном её деяния, она — его; поведав Мураду о том, невозможно не раскрыть себя — оба прекрасно понимали. Слабо сжимая женскую ладонь, хранитель покоев вновь не произнёс главного: он умеет молчать; умеет лишь до тех пор, пока она не решит навредить его падишаху. — Запирайте двери, Султанша.

***

Бессолнечное утро взошло над дворцом Топкапы, когда в покои падишаха наведалась служанка, тайно приставленная им к Валиде. — В чём дело? — удивился он её приходу в такой час. — Есть что подозрительное? — Султанша всё чаще отпускает прислугу, предпочитает оставаться наедине. — Это всё, что ты хотела сказать, Афитап? — Меня пытаются поймать... — наконец робко призналась та. — Объяснись. — Прежде… Хаджи Ага поймал меня, когда я подслушивала у дверей. — Что ты услышала? — Я не успела разобрать. Хаджи Ага… Но падишах раздражённо прервал её. — Он точно заподозрил тебя?! — Да. Он спросил моё имя. — И как ты назвалась? — Сабрия. — Ему, — усмехнулся, — не понадобится много времени, чтобы узнать: в гареме нет такой девушки. — Есть, Повелитель, — пролепетала хатун, в страхе поклонившись. Мурад, восседавший на султанском ложе, наконец поднялся и с задумчивым видом неспешно зашагал к ней. — Что ж, хорошо, — слова, прозвучавшие совершенно спокойно, стали последним, что услышала она перед тем, как чужие руки сдавили шею.

***

— ...только это оказалась совсем другая девушка. Но с тем же именем, — Мелике сбивчиво докладывала выясненное о случившемся минувшей ночью. — То есть, нет, негодяйка назвалась именем этой хатун. Кёсем Султан беспокойно вздохнула, подперев голову рукой. О чём только смела мечтать прежде?.. Ни одно утро её не начиналось безмятежно. Ей и без того просто не суждено, не предписано судьбою делить утро с ним. Несмотря на то, что женщину занимали отнюдь не разъяснения произошедшего, от неё не скрылось: Хаджи странно суетился, точно хотел сказать нечто важное — однако не смел при Мелике и Лалезар. Когда жестом она приказала всем покинуть покои, старый друг, как и думалось, не ушёл. Долго никто из них не решался начать разговор. — Султанша моя... Я провинился, не уследил! Но позвольте мне исправиться. Я всё разузнал. — Ох, что же ты разузнал, Хаджи? — Как и сказала Мелике, мы искали в гареме Сабрию, и выяснилось, что это другая девушка. Раз поиски не принесли плодов, я решил проследить за той, кто представилась именем Сабрии. Султанша моя! Я увидел...как она зашла в покои к нашему повелителю. А погодя её, бездыханную, под надзором Силахтара выносили аги... — Хочешь сказать, её приставил ко мне Мурад? — как случалось весьма часто, госпожа его просто беседовала с собой и вовсе не требовала ответа. — Получается, она обо всём догадалась и доложила. И сын-повелитель решил уничтожить проблему скорее, чем мы бы узнали о ней, — горько усмехнулась: — Думал, что успел уничтожить. Что ж, теперь хотя бы была уверена в том, каким образом Мурад сумел найти её, уехавшую в Бурсу. — Сколько имеется ключей от моей ложницы? — озадачила она евнуха внезапным вопросом. — Два, Султанша. Один запасной. Они всегда со мной. — Мне нужен ключ. По обыкновению вполне хватало стражи, а ночью усиливали охрану возле самого входа гарема. Двери запирались на ключ весьма редко, только тогда, когда султанши не было во дворце и служанкам не оставляли поручений. Правда, Хаджи искренне понимал и разделял её опасения. Невольно вспомнились ему первые годы правления султана Мурада — тогда султанша постоянно запиралась. Оттого что маленький падишах спал в её покоях. Казалось, единственное, что всерьёз пугало его госпожу — покушение на детей... Спрашивать, зачем ей ключ, потому и не стал. Только произнёс почти пристыженно: — Вы в порядке?.. — Как мне быть в порядке?! Сначала ты сдаёшь меня Мураду, а ныне даже не знаешь, что по гарему разгуливает его пёс! — глядя на то, как он побледнел, скривилась: — Не смей даже заявлять мне теперь, что знал и молчал. — Я не знал, однако... — «Однако», Хаджи? Разве не часть твоих обязанностей — знать, что происходит в гареме? — Я надеялся, что ночью мне послышалось... Выходит, мужчина, бывший с вами тогда, это Силахтар Ага. Султанша замолчала, понимая, что завела сей разговор зря. Как-никак, старый плут Хаджи умел беспрепятственно обращать себе в выгоду всякий сделанный ему выговор. — Султанша, уже долгое время меня не отпускает ощущение, что вы поступаете...очень неправильно. — Хаджи, — тщетно попыталась прервать его. — Дело и впрямь в этом мужчине? — но дорогой друг вымолвил то с таким омерзением, сочувствуя ей с таким прискорбием, что Кёсем сдалась. — Ты ведь помнишь, как обстояли дела пару лет назад? Перед тем, Силахтар стал хранителем покоев? — Припоминаю. — Вот и вспомни. Хаджи закачал головой, поражаясь своей доверчивости, когда осознал, о чём говорила госпожа. — Ага не причём, стало быть. — Нет. Конечно, нет! Аллах-Аллах, да как же ты поверил в такое, Хаджи? — Я верю каждому вашему слову, Султанша моя, — печально потупил взгляд. — Но мне всё чаще остаётся лишь предполагать: вы совсем ничего не рассказываете.

***

С детства любил сын-повелитель лукавить. Только ложь его была наивной, безобидной, почти без усилий раскрываемой — и оттого забавной. Не могла она ожидать такого коварства по отношению к ней от Мурада. Хатун была у неё в услужении не первый год; он не первый год... Кёсем Султан, пожаловавшая в султанские покои, растерянно застыла. Спешила к нему, чтобы потребовать объяснений этого безобразного решения; твёрдо намеревалась разобраться сама, раз ему не хватило смелости просто признаться. Однако он сидел на софе, странно замерев, склонив голову, и поначалу даже показалось, будто снова пил. Впрочем, нет — вина на столе не было, да не витал в покоях отвратный винный дух. Она шла, дабы добиться истины из его уст. Но, с горечью разглядывая его, вдруг усомнилась: неужто небольшая правда стоила боли, что могли причинить её слова ныне — когда сын отчего-то нескрываемо подавлен; стоила ли нового раздора между ними, собственных переживаний? Нечто сдерживало её, явственно наливая тело свинцом, а душу робостью. Материнское сострадание? Позорная слабость перед ним? Тихо ступая к софе, она уже не искала себе оправданий. Отнёсшийся к такой тишине с подозрением Мурад обернулся. И, обнаружив, что пришёл не Силахтар, в ожидании которого пытался угомонить тяжкие думы, а матушка — направился к ней. — Что тебе нужно, Валиде? — Ты знаешь, почему я здесь. Наконец двери распахнулись, впустив хранителя покоев. — Повелитель, вы… — Я помню, Мустафа, — спешно перебил его. — Но хорошо, что напомнил. Отправимся прямо сейчас. — Оставь нас, — рассёк их неловкую нерешимость властный голос. Матушка недовольно покосилась на Силахтара. Тот — на него. Поджав губы, Мурад нехотя кивнул. Когда друг скрылся за дверями, Валиде вернула взгляд на него. И внутри всё пошло трещинами от того, сколь безжалостно обрушилась в один миг буря разочарования: — Как давно ты подослал её ко мне? Но нельзя было растрогаться ещё больше... Не в силах обуздать навязчивое чувство вины, падишах поспешил к выходу. Однако его остановило суровое: — Мурад. Уже несколько лет я не принимала никого к себе в услужение. Разговора не избежать — сделалось совершенно ясно, когда Валиде неспешно и гордо подошла к нему, словно зная, что от неё он просто не захочет уйти. Подошла вплотную; так, что ей пришлось запрокинуть голову; так, что ему пришлось отступить назад, дабы удержаться от мимолётного порыва раскаяться в её объятьях. — Ты же падишах... Это не просто подло. Это недостойно, Мурад, — едва не поморщилась от непринятия. Чему же удивлялась ныне? Его слежению? А ведь человек, стоящий перед ней, без угрызений совести её желал, не стыдясь того; в стремлении добиться ответа на свои чувства даже намеревался завладеть ею силой. «Недостойно твоего сына. Недостойно тебя» — султан не сумел произнести вслух, побоявшись, что она с ним согласится. Однако понял всё; понял, почему вместо того, чтобы учинить пожар и выжечь округу до пепелища, матушка выносила приговор негромким голосом. Ему и самому было за себя стыдно: кто-то проник в её ложницу, а он ничего не предпринял; он даже не смог остаться верным ей. И хоть Валиде за то не упрекала, оно не могло изменить истину: он её ничуть не заслуживал. — Хочешь знать, ради чего? — Не хочу, — качая головой, Кёсем лгала ему, лгала себе, лишь бы унять терзания внутри. — Не имеет значения, почему ты это сделал. Ты мне не доверяешь... После всего, в чём смел объясняться мне! — Я подговорил её, только когда узнал о твоей болезни. — Подговорил? — неверяще сощурилась, уже не пытаясь скрыть своего замешательства. — ...чтобы наблюдала за тобой. Золото, драгоценности — какой бесчестный не поведётся? Усмехнувшись безнадёжности, Мурад потупил взгляд. Так часто хотелось ему в жизни лишь одного — отыскать спасение в её заботливых объятиях и забыть в них обо всём на свете, вкушая материнскую ласку... Так часто, пугаясь того, что необходимость эту она может презреть, вместо долгожданной ласки вкушал он вино. Ничего у него не получалось; стремясь стать её мужчиной, никак не мог вести себя с ней подобающе. Вопреки пылу страсти и силе желания, не угасало в нём самое невинное чувство родом из детства. Да как иначе, если она его мать? Никакой другой женщине и не сумел бы вверить своё сердце! Она даровала жизнь ему — положила начало их отношениям. Наделяла их отношения жизнью; питала их определённостью настолько же, насколько ввергала в хаос. Будила в нём твёрдость, когда требовалось; смягчала его резкость в пылу. Однако раз за разом Мурад замечал: Кёсем Султан делала подобное только тогда, когда желала сама. И на деле могла в иной раз справедливо отвергнуть его, если просто не захочет терпеть. И — лучше бы сделала. Что бы ни творила, она слишком благостно относилась к тому, что творил он. Он стал догадываться, отчего Валиде прежде медлила, отступала... Кое-что у них отчаянно не получалось. У него. Теперь видел, понимал: даже пытаясь оградить её от боли, выбирал средством боль. — Я не умею не ранить. Но не хочу ранить тебя, — ох, и как однажды посмела закрасться в голову мысль, что заслужил воплотить свои грёзы? Воплотить их с ней? — ...отвергни меня, Валиде. — Я просила тебя об одном, — лишь то обронила в разочаровании матушка, казалось, едва ли тронутая выстраданными им упросами на грани мольбы: — Просила молчать. Ты не смог. Рассказал всё своему… — Так отвергни! И я буду самым счастливым человеком! Я не люблю! Зачем тебе оно?! — падишах, мучимый чувством собственной беспомощности, в горячечном сокрушении двинулся на неё, едва не вынудив отступить к стене. — Отвергни, отвергни меня! Однако криками не добился ничего, кроме пущей тишины, что заставила внезапно опомниться. Он, ужаснувшийся тому, что натворил, почти было отшатнулся. Его осадил неправильно равнодушный, бесчувственный, слишком ясный в своём холоде взгляд. Дурно сделалось от того, как безмятежно и неторопливо, почти скучающе, Валиде отшагнула от него именно теперь — не он вынудил её, она привалилась к стене сама, нарочно, точно хотела того... Лицо её исказило нечто, чего счесть просто не мог. Не мог лишь до тех пор, пока она не схватила, привлекая к себе, его за щёки; пока её ладони не дёрнулись назад и не надавили жёстко на затылок — Кёсем Султан заставила его склонить голову. Мурад...повиновался. Материнские губы коснулись его губ нежданно невесомо; тотчас гнев её обратился в уносящую прочь от человеческого мира нежность. Султанша прервалась, пытливо заглянув ему в глаза, теперь мягко удержала за подбородок... Сын надоумил её на это безумие. Явил, каким трепетными и душевным может быть то, что на самом деле омерзительно; жил искренней верой, что грех их вправе существовать, а рядом с ним таким, наивным и пылким, порой ей ненадолго казалось — особые их отношения, стало быть, возможны. Его объятия согревали, но таили желание, пробуждали то и в ней; его поцелуи из раза в раз становились крохотным безумием, полным необъемлемой свободы. Сын-повелитель вкладывал в свои поцелуи ту веру, веру в них; он претворял ими несбыточную грёзу в правду. Не переставал верить даже тогда, когда они жили раздорами, и в том его выдавали глаза, что зажигались в ссорах хищным, но любовным огнём; когда смотрел на неё — злость в его глазах никогда не граничила с жаждой навредить. Кёсем видела: он умел любить. По меньшей мере, Мурад умел делать это аккурат так, как смела представлять сие чувство она. Было ли лишено мук, огорчений, потерь хоть одно нежное чувство в её жизни? Отнюдь. Как-никак, он умел причинять всё, без чего ни разу не обходилось... То тёмное, неизведанное знание из глубин разума делало притяжение к нему обезоруживающе сильным. В этой болезненной связи нуждался прежде всего он. Он любил! И теперь смел оправдывать свои ошибки лживыми, глупыми словами! Скрепя стонущее сердце, милосердно потянулась навстречу ему, совсем удручённому. Становилось по обыкновению невыносимо, бесподобно невыносимо — своей ненасытностью, своим пламенным поцелуем Мурад вновь уничтожал её мироздание. Не оставив возможности отступить, жажда верно пленяла и её. Никак ведь нельзя: льнуть, схватив за плечи, прижимать к себе ныне — не ввиду позабытых истин, а хотя бы потому, что догадывалась, какой они примут конец, если о таком станет известно. Случись это, не спастись им тем, что претворимо в поместье: не прижечь всех болтливых языков, не погрести всех глазевших, — Кёсем Султан всё понимала, всё помнила... Однако оно лишь вздорно горячило и будоражило. Невозможности меркли, обожжённые боготворением в его прикосновениях, сгорали в пьянящем осознании: оставалось несколько мгновений настоящего. Лишь сейчас. Всего лишь то, что навсегда останется в памяти, но не будет произнесено вслух; что пуще распалит их ныне и останется нарочно незамеченным в будущем, которому не бывать. Ими владело невыразимое, слишком замысловатое, чтобы быть просто вожделением — не подчинённое нравственности животное ощущение, исполненное чувств; доводящая до отчаяния чудовищная потребность, не умещающаяся в словах нужда друг в друге. Он был так невыносимо осторожен, сжимая её бёдра... Тщетно силясь не млеть от влажных касаний губ к шее, хватаясь плечи наверняка до боли цепко, она сама повела его к ложу. Падишах и не жалел ничуть, что вдруг оказалось — вела снова Кёсем Султан. Только бы не заканчивалось скоро! Как можно насытиться этими живительными поцелуями, выбивающими из настоящего острым ощущением друг друга? Разве возможно испить чувство, что неистово хваталось за жизнь? Её искренняя страсть стала для него неискупимым благословлением, незаслуженным отпущением прошлых грехов. Валиде присела на ложе, объятиями уманивая его за собой. Не оставалось ни желания, ни времени зачем-то медлить: быть может, больше никогда не удастся позволить сие друг другу... Поскользив прикосновениями по её спине, он уже стал разбираться с пуговичками платья, когда их прервал стук. В покои явился не дождавшийся позволения Силахтар, ступая, казалось, нарочно громко — дабы отвлечь их друг от друга. — Повелитель, простите, лошади уже готовы. В конце концов, тот благоразумно удалился. И взгляды, обращённые было на агу, вновь столкнулись. Мурад провёл ладонями по спине ещё бережнее, отчаянно не понимая, как матушка могла доверять ему себя. Сын-повелитель пытался придать своей страсти облик нежности... Но та оставалась неизменной: об неё личина учтивости всё-таки ломается, страсть рвётся наружу и разбивается о невозможность — уже в его сознании. Султанша снисходительно приняла её осколки: жадную хватку на талии; взгляд, полный раскаяния; жаркое дыхание на губах. Схватив руку матери, однако, он одумался и даже не припал к тыльной стороне ладони поцелуем. Нельзя продолжать изводить Валиде. — Мурад, — неровно выдохнув, пыталась совладать с мыслями. — Ты бежишь не от меня, а от себя. Поверь, не убежать никак...от того, что у тебя в крови. Не беги, сынок. — Я люблю тебя, — кто мог знать, что однажды станет признаваться ей в том столь смущённо и обречённо?.. Угадав опасения матушки, Мурад несогласно качнул головой: — Навсегда люблю. Дрожь пробирала Кёсем Султан. Пусть уйдёт. Уйдёт, но не так, только не так!.. Он замер напротив, внимая густому, тяжкому «не уходи»; внимая её беспокойству — в напряжённых бровях; внимая неловкому её сожалению — в румянце; внимая догорающему её желанию — в нарочно осторожных поглаживаниях его щёк. «Когда я вернусь, ты будешь любить меня так же?» — сказать вслух Мурад не посмел. Только впился в заалевшие губы. И, насилу заставив себя покинуть покои, жалел об этом пуще, чем о том, что вовсе явил ей свои чувства.

***

Сердце его не утешилось даже тогда, когда он, вышедший из дворца вместе с Силахтаром, осмотрел подготовленных к поездке лошадей. Валиде не простит. Догадывался ведь, что стоит ей увлечь его в объятия — и точно не заставит себя уйти. Однако так нельзя: предпочтя другую прежде, целовать и касаться матушки ныне. Их связь, самую истинную и чистую, не мог он превратить в такое... Теперь падишах намеревался разобраться в том, что не давало покоя лишь с некоторых пор, но издевалось над разумом с завидной настойчивостью. Набравшись решимости, он обратился к своему хранителю покоев — к тому, кого считал другом весь их общий путь: — Мустафа. — Да, Повелитель? — Что происходит? — то, как буднично заговорил Мурад, заранее напугало его. Не зря: — Между тобой и Кёсем Султан. Что? Что у вас за дела совместные? — Я… — Не лги мне.