Ошибка

Кёсем Султан осела на ложе, жадно пытаясь надышаться. В глубинах сознания, отдаваясь эхом, до сих пор звучал собственный крик. Горло подозрительно саднило. И не могла понять, кричала ли на самом деле, но сердце по сей миг колотилось скоро-скоро, а голова грозила расколоться от боли. С опаской нашла взглядом во тьме сопящего Мурада, обнимающего подушку почти так же, как обнимал в детстве её, когда засыпали они вместе. Наверное, всё-таки кричала не наяву — иначе бы он точно проснулся. Предавшаяся тёплым воспоминаниям султанша хотела дотронуться до его лба, однако обомлела. В свете единственно непотухшей свечи только теперь сумела развидеть: по простыням словно разлилось нечто тёмное. Оно — холодное, влажное, вязкое — было повсюду. Отдёрнутая от перины ладонь оказалась перепачкана багряным, на ней виднелось что-то зеленоватое. На ладони, измазанной в крови, виднелся лист клевера. Она не ранена. Тогда откуда..? Отгоняя мрачные догадки, устремилась к сыну, дабы то выяснить, но разум предавал её столь же стремительно. Руки сами потянулись ко рту, заглушив ещё один крик страха. Охваченная ощущением, что собственное тело ей не подчиняется, Валиде Султан приземлилась спиной на ложе. Голова до боли резко дёрнулась в сторону, туда, где лежал Мурад... Преодолев волю тела, сумела только зажмуриться. Или, может, просто всем существом своим не желала видеть, отвергала такую правду. Он в порядке, точно в порядке! Никак не иначе! Месиво окровавленного клевера необъяснимо утягивало глубь, точно вместо перины было болото. Всерьёз страшась утонуть, она вцепилась в одеяло, отчаянно пыталась удержаться. Сколько времени прошло прежде, чем Кёсем, совладав собой и осмелев, распахнула глаза? Неясно. Вокруг вихрилась оглушительная тишина. Не оказалось рядом и Мурада. Что с ним случилось? Неужели приснилось? Однако было ли то виденьем, кошмаром или явью — оно не прекращалось: султанша безвольно содрогнулась, угнетаемая незримой силой, встала. Когда ноги подвели к ширме, власть над собственным телом стала понемногу возвращаться. Слух вдруг уловил единственный, смутно знакомый звук. И обыденным шагом ступила за ширму, толком не подумав. Ужас осознания наполнял разум неестественно медленно: так звучит поверхность зеркала, когда по ней постукиваешь пальцами… Но, вопреки сомнительным опасениям, в отражении она увидела себя — Кёсем Султан, презренно разнеженную и с потрёпанными волосами. Стало быть, в состояние сие ввергло её отнюдь не сновидение. Неудивлённо скривилась. Чувствовала ведь, что уже едва ли удаётся смирять себя. Погребённая было под тяжестью дум, не могла знать, заметить, как приближающаяся со спины чёрно-дымчатая ипостась метнулась к зеркалу сквозь неё. Покои вмиг озарились тёплым мерклым светом — вспыхнули все давно потухшие свечи. Обжигающая боль окончательно исказила смятённое сознание, в нём зазвучали слышанные некогда хрипы, перепутавшиеся теперь со словами, некогда сказанными Мурадом: — Кёсем, ты, может, объяснишь мне, что это значит?! Очи пуще застилало тёмное марево. Невзирая на то, в отражении женщина по-прежнему наблюдала себя. Себя — и никого, ничего более. Внутри оттого полыхала жгучая злость: она точно…точно что-то упускала! А стоило настороженно обернуться — по покоям пронёсся эхом знакомый издевательский смех. — Кёсем... Ты всё равно не уйдёшь! — чужие холодные ладони сомкнулись на горле. — ...вспоминаешь, Кёсем моя?

***

Ветер трепал волосы, скользил по парапету балкона, ленивыми порывами играл с верхушками деревьев. Мурад, потерявшийся в пустой бессмысленности, залпом разрешил судьбу стакана вина. Несогретый ночной воздух душил внезапно обнаружившейся в нём порочностью. Странно. Всё было странно. Султану, любящему поздние праздненства, нередко приходящему во дворец вместе с солнцем, доселе и не вспоминалось, что темень ночи может быть столь зловещей. Раньше предвещала та лишь буйные кутежи, теперь — праведную расправу с бесчестными; а изнуряющие наяву и во дрёме кошмары давным-давно сменились снами, сплетёнными из шёлковых нитей вожделения. И никогда ещё не думалось после второго стакана, что с него достаточно. Оттого и чувствовал себя странно. Или потому… — Повелитель, — впорхнула в брешь разума дрожь девичьего голоса. …что никогда не считал себя столь безнадёжно виноватым перед ней. — Иди, — даже не удосужился повернуть голову в сторону уже одетой хатун, наверняка застывшей в поклоне. На что надеялся? Представлять Кёсем Султан в других и прежде стоило немалого труда, но смутно получалось. Сегодня же не вышло вовсе. Причина на то была очевидна: успел проникнуться матушкой по-особому и убедиться — она одна умела делать с его сердцем то, что сотворила. Прежде, лёжа возле уснувшей Валиде, он был в силах лишь хмуро, едва сочувственно оглядеть её. Ведь не мог глядеть на неё иначе после того, что допустил. Он дремал рядом недолго и беспокойно, а хрупкий сон раз за разом нарушал её жаркий шёпот, до сих пор звучавший в голове. И, прислушавшись к нестихающему внутри безумию, понял: не суждено ему ни мгновения спокойствия, если останется здесь до утра. Потому покинул её покои с единственным намерением — избавиться от навязчивого, непотухшего желания. Двери немилостно громко хлопнули, когда падишах, потянувшийся долить вина, вдруг одёрнул себя. Нет, это действительно бессмысленно — эти возлияния сейчас. Голова норовила разорваться от боли ещё до того, как выпил. Сердце оказалось в плену отрешённости сразу после приказа калфе немедля отправить к нему самую кроткую наложницу. Теперь, когда вожделение отступило, начал мучительно осознавать: она ведь доверилась ему, несмотря на его проступки; после позволила уснуть рядом вновь. А он — предпочёл тому хальвет с наложницей. Отныне душа его не найдёт успокоения, его душу больше не примет в свои объятия Кёсем Султан... Как скоро узнает? Криво усмехнулся собственным мыслям. Ей наверняка сразу доложили. Конечно, всегда ведь докладывали. Валиде словно нарочно пыталась преуспеть аккурат в тех делах, просто знать о которых ей уже не следовало. А что натворила она? До сего дня казалось ему, будто познал великую милость, будто погрузился в священные воды райских рек и заполучил собственную святыню. Столько времени желал её, намеревался набраться сил, чтобы объясниться с ней хоть как-то, однако нынче, после того, как довелось им объясниться друг с другом без лишних слов, разум оказался опустошён. Мурад точно знал, кто был тому виной. Кёсем Султан. Она — повела во тьму, сама направила их судьбы. Его ангел сострадания не обернулся джинном, но распахнул истинный лик, лик ангела наказания. Более его не занимали столь сложные думы — лишь прежнее непонимание, что нужно чувствовать. Радоваться бы… Наконец избавился от унизительного гнёта на чувство достоинства: спустя пару лет ему удалось взять наложницу, не превозмогая себя и не тая позорных опасений, что в главный момент ничего не получится. Обрёкши себя однажды на отвратительное смущение с женой, он решительно не желал возможного повторения ни с кем.

*

Прорастала пагуба сия отнюдь не скверно. Одним мрачным вечером к нему пожаловала матушка, подозрительно улыбчивая, ласковая. Тщетно скрывая восхищение, Мурад приветственно поцеловал её ладонь. Снова пылко коснулся горячей кожи, не обуздал искренний порыв припасть губами ещё раз. Раз, ещё один, вновь. Вновь… А когда наконец опомнился — погряз в устрашающем предчувствии, что такое она сочтёт совсем не подобающим. Только вдруг ощутил, как пальцы другой её руки погрузились в волосы и коснулись макушки. Уловил тихий шёпот; тихий вздох на конце собственного имени, произнесённого материнскими устами. Разве смеет человек помнить ярко то, что течение времени унесло в небытие годы назад? Снисходительная улыбка султанши тогда рушилась так же несдержанно, как несдержанно ладонь её опустилась к плечу, испытующе по нему поскользила. Они сели на ложе почти в один миг, но наваждение начало развеиваться от опасной недосказанности. Больно претило Кёсем Султан сие кроткое состояние духа… Он понял, что именно сковывает мать, когда сам в порыве той же неловкости резко подался в сторону от неё, невесть зачем поглаживающей его колено. Видно, лишь намеревалась утешить, правда, прикосновения её отнюдь не успокаивали. То перестало поражать возмущающуюся совесть с третьим сном, отразившимся от граней воображения, в которых оказались заключены силуэты сплетающихся тел. Наконец разум обдало устрашающе мягким полушёпотом: «Всё хорошо, сынок? Ты так давно не звал к себе никого, даже Айше» Не получившая ответа матушка, покидая покои, напоследок улыбнулась едва уловимо хитро и довольно. Ему ли, или своим мыслями? Быть может, ответа и не ждала. Быть может, приходила не препираться и не требовать — только наставить на путь благоразумия. Тогда и навестило болезненное осознание: женщина, которую он смел боготворить, знала о каждой, кто делил с ним ложе. То, конечно, было очевидным и прежде, не должно смущать настолько. Как-никак, она управляет гаремом. Однако обеспокоилась не сразу, обратилась к нему только теперь… В последнее время ему на самом деле претили все, в состоянии том шёл, кажется, второй-третий месяц. Могло ли то означать, что ей доподлинно известно, как часто проходили его хальветы? Подобное доселе оставалось заботами калф, а не его Валиде — был твёрдо уверен. Потому как дела, которыми по обыкновению интересовалась его Валиде, более значимы, чем то, кого намедни ему вздумалось позвать в покои. Выходит, сие желание знать таило в себе серьёзную, весомую причину. Закравшееся смелое предположение сводило с ума невозможностью и угнетало из ночи в ночь. Мурад ведь желал её, а все они… Перестал находить в них даже утешение. Вскоре, с ненаступившим забвением, обнаружилось, что быть подобной ей перестала и Айше. И уже не чувствовал потребности в ласке, мучимый навязчивыми опасениями: если Кёсем Султан узнает о том, какая душевная болезнь охватила его — вместо наложниц нарочно представляет родную мать… Сочтёт безумцем и отречётся? Или покарает раньше, чем познает он кару Всевышнего? Она никогда не обратит свой женский взгляд на него такого. Не лучше ли тогда самолично поведать ей правду? Да разве поможет покаяние перед ней… Разве позволено прижать её к себе, отгородить от целого мира объятиями и признаться, что нет у него никого дороже? Его сердце, его разум питала принадлежащая ей кровь. И в крови у них текло единое, незыблемое — как и ей, ему вовсе не было нужды в каких-то позволениях. Решено: он предстанет с признанием тотчас, как станет достойным Кёсем Султан.

*

В конце концов, пристрастие к ней изничтожило желание к другим. Однако совсем недавно, когда распалённый ею, казалось, до невозможности, он не мог ни противиться тому, ни уснуть, ни думать, ничего внутри не отозвалось угрожающим предупреждением. Совсем недавно, не помня себя, делал то, за что она, стало быть, никогда его не простит.

***

Пронеслась мимо ночь, пролетели бесплодно сумерки. Падишах, с тех пор не смевший даже сомкнуть глаз, злостно скривился: через распахнутые двери балкона потянулись лучи света — неправильно задорно, словно насмехаясь над ним, брезжил на небе рассвет. От отвращения к себе, чувства вины, умерщвляющего остатки здравого, делалось дурно. Благо, прежде ещё хватило сил позвать друга. Только явившийся Силахтар шагнул было к Мураду, что сидел, сгорбившись, когда раздалось надсадное: — Ты простишь меня, Мустафа? — Ну что вы, Повелитель, — помедлил в порыве задумчивости, но всё-таки привычно сел подле. — Разве что произошло? — он снова стал называть его Мустафой, как раньше. Значит, больше не гневался и не сомневался? — Я так и не научился быть другом, — по-видимому, ныне ему был необходим рядом человек, коему можно поведать обо всём. И Силахтар, лишь несогласно качнув головой, принялся чутко вслушиваться. — Несколько лет назад, когда я познакомился с Мусой… Позже оказалось, что его приставила ко мне Валиде; поручила занимать развлечениями, дабы мне и не вспоминалось, что я падишах. Ты помнишь? — Помню. Непростые были времена. — Я простил его, он остался у меня в услужении. И всё запуталось. Я не смог быть с ним искренним настолько, насколько умел сперва. Не преступил через себя, понимаешь? Не таил больших сомнений...однако появилось странное чувство. Знаешь: чувство, когда человек ещё важен, но будто не нужен, не остаётся в нём душевной надобности. Такое, когда смотришь на него и думаешь: мы разойдёмся — и никаких сожалений не будет. Даже если прямо сейчас. Ведь точно разойдёмся. Я сожалею... — Повелитель, — учтиво прервав те излияния, хранитель покоев осмелился накрыть впившиеся в софу пальцы Мурада своими, осмотрительно сжать, — вам было больно, когда неверные убили его. Не это ли означает, что вы ценили покойного Мусу? Обмануться так легко… Вы умеете быть другом. Есть человек, который знает это по себе. Я, мой повелитель. Султан поднял голову, наконец устремив на него взгляд, исполненный несказанных терзаний. — Я сожалею, — договорил отрешённо: — я усомнился в тебе. Казалось, с произнесёнными им омерзительными словами в друге ничего не переменилось; только стали выразительнее неглубокие морщинки вокруг спокойных серых глаз. — Это жизнь. Всё в ней бывает. И не такое случается. Вконец отчаявшись понять, сильно ли ранил его своим неверием, он протянул вымученно: — Кёсем Султан очаровала меня, Мустафа, — ага запоздало догадался, что услышал не просто откровение, а оправдание, причину, по которой лишился совершенного доверия падишаха. — С моего рождения мы с ней так близки друг к другу, живём под одними сводами. Столько времени мы провели вместе — годы. Пошёл третий десяток. Невозможно не заболеть ею, находясь рядом такой срок. Разве что раньше мне удавалось хранить от неё тайну, а теперь… Будто неволен над собой. Будто и впрямь очаровала. — Недостижимое всегда занимает думы надолго. Иначе, в спешке, не получится осознать, что таковым оно лишь кажется. Впрочем, Силахтар не произнёс того, что на самом деле предположил. Да наверняка только укрепил бы подозрения, продолжив разговор о Валиде Султан. Со смутно различимой среди множества опасений горечью он обнаружил, насколько неоправданно собственное беспокойство, когда увидел, как порывисто Мурад схватился за голову. — Я перестал понимать! Она принимает любые мои ласки, отвечает на поцелуи. Но Валиде никогда не раскрывала передо мной этих чувств до того, как узнала о моих! — Простите, вы...признались? — Ей сложно было не догадаться, — виновато умолчал о том, что по сей день тяготило совесть. — Султанша, конечно, любит вас. Любая мать любит своё дитя. Та, что не любит, матерью называться не может. — Думаешь, на самом деле она не желает меня? — обратившись к другу, скосил на него хмурый, полный боли взгляд. — Не представляю кем нужно быть, чтобы притворяться так. — Повелитель, пожалуйста, не утратьте осторожности, — как ни пытался ага, не получилось предупредить ненавязчиво. — Я, — печально усмехнулся падишах, вперив взгляд в пустоту, — не думаю, что Валиде понимает мою любовь правильно. — Вы знаете султаншу лучше. Вероятно, у вас разные намерения. В голове наконец прояснилось: Мустафа по-прежнему пытался открыть ему глаза на истину. Быть может, доселе вёл себя иначе, чем обычно, потому, что опасался говорить правду про неё? Боялся, что он может отдать матушке ещё больше своей любви, ещё больше власти над собой? Конечно... — Я усомнился в тебе, — твёрдо повторил Мурад, — но не сомневаюсь теперь. Знай: связь с Валиде не изменит нашей дружбы. Меня не может обидеть правда, Мустафа. Я её знаю.

***

Сквозь одурманившую сознание мглу едва пробился знакомый голос. Тот доносился с нижнего этажа, явно принадлежал Мелике, отчитывающей служанок. Лишь спустя несколько долгих мгновений Кёсем Султан сообразила, что проснулась: веки мучительно раскрылись, очи защипало. Попытавшись встать, она чуть было не упала, однако вовремя успела найти опору. И в потрясении обнаружила, что всё это время жалась на тахте... Почему не в постели? Как оказалась здесь? Как такое могло произойти? Точно же помнила, что засыпала рядом с сыном. Тяжело сглотнула: горло болело от того, как иссушилось. Ломило не только тело, но и голову, мысли никак не приходили в порядок. Прежде всего султанша поспешила к кувшину с водой, не имея ни малейшего желания даже смотреть Мурада. И совсем не представляла, как надобно объясниться с ним: оправдания за подобное, казалось, давно перестали иметь вес. Впрочем, оправдываться не собиралась, пусть даже впервые в том невыносимо нуждалась. А когда, скрепя сердце, наконец обернулась, оказалось, что оправдываться и не перед кем — ложе пустовало. Выдохнув с небывалым облегчением, госпожа не спеша осела на перину. Славно, что ему хватило ума убраться из её покоев самостоятельно. Тем лучше. Меньше всего хотелось ей делить с ним утро, проснуться в его объятиях и настойчиво прогонять загодя, до того, как её соизволят разбудить. Какая нелепица. Ей всего-то хотелось, чтобы вчерашняя ночью перестала быть явью; хотелось забыть ноющее внутри настойчивое пламя, вселяющее решимость; хотелось не знать сына-повелителя таким; хотелось, чтобы он никогда не узнал, какова она. Вчерашняя ночь теперь предстала перед ней непоправимым безумием: выразительно съехавшие к одному краю шёлковые простыни, небрежно оставленное возле тахты платье… Преследующее с некоторых пор чувство вновь вгрызлось в разум: она опозорилась окончательно. Хотя вряд ли задумалась бы о том с другим, всё-таки это был её сын — человек, для которого она должна быть неизменно всех ближе и дороже; человек, который должен знать её лишь как самую понимающую, милосердную. Но ведь, в конце концов, поступала так, как считала нужным... Оплошала и от подтверждений нужно было избавиться, нужно с чего-то начинать. Совестливо склонила голову в ответ собственным мыслям. И вдруг заметила беспорядочно раскатившиеся по ковру сверкающие шары — рассыпались отброшенные ею чётки. Перешагнув, устремилась к тумбе, нашла шкатулку, в которой хранила их доселе. Ей пришлось опуститься на колени, дабы собрать бусины, что норовили укатиться ещё дальше, совсем под ложе. Пальцы подхватили шнурок, на котором те прежде держались. Блаженная улыбка проступила на губах: было в нём, перебирающем её любимые чётки, особое очарование... Воспоминания непростительно пленяли жаром, отзывались неправильным смущением, и отмахнуться от них не получалось. Вот, кажется, что останется от неё самой, если продолжит в том же духе, — рассыпавшиеся бесполезно неострые осколки. Наконец-то поднялась, чтобы внимательнее рассмотреть то, что вызвало смутные подозрения. Концы шёлкового шнура не растянулись, как случалось, когда тот рвался от натяжения, — они пушились и были ровны, словно его обрубили. Кто-то разрезал? Зачем? Обжёгшись о запоздалое осознание, зажмурилась: их с Мурадом могли видеть! Наскоро поправив простыни, подняв платье с пола, уверилась, что ничего более не выдавало того, как которала она эту ночь. Оставалось только завязать накинутый в спешке халат, когда взгляд некстати зацепился за отражение в зеркале. Кёсем, не обратившая внимания на пробирающую тело дрожь отвращения, ненароком запахнула халат крепче. Оно настолько нескрываемо? Заметно, что она разомлевшая и зацелованная? Неужто до смешного очевидно, кто её целовал? Выдохнув тягость из нутра, едва удержалась от порыва опрокинуть зеркало. Нет, надумывала. Просто-напросто следовало не размышлять о сыне-повелителе. Стоило Валиде Султан выйти — едва не столкнулась с Мелике. Та, видно, направлялась в ложницу и теперь, на миг замерев в не понятном ей ошеломлении, неловко поклонилась. — Султанша, простите... — Почему меня не разбудили? — прервала её оправдания так грозно, что давно привыкшая к раздражительности своей госпожи, годами служащая ей Мелике попятилась. Она нахмурилась и лишь вздёрнула бровь, заметив, как служанка отступила почти к ступеням оставшейся позади лестницы. Большее внимание, однако, привлекло действо, развернувшееся чуть подале подножия лестницы. Там суетился Хаджи, похоже, раздавал приказы собравшимся вокруг него. Разглядеть удалось лишь спустившись: у дверей, ведущих в её покои, лежали охранявшие их было бездыханные евнухи. — Всевышний смиловался над нами!.. — заметив присутствие Кёсем, взволнованный Хаджи поспешил к ней. — Султанша, вы в порядке? Вас никак не могли найти. — Я была в ложнице. Как это меня не нашли? Он столь яро устремил на Мелике взгляд, полнившийся неодобрением, обвинением, что, казалось, наверевался этим взглядом уничтожить. Но госпожа только непонимающе покосилась в сторону девушки. Ныне имело значение вовсе не её нерадение. — Всё ли хорошо, Султанша? — вновь принялся ага за заботу. — Как вы чувствуете себя? — нечто в выражении лица её весьма смущало и почти пугало, словно...была сама не своя. — Вы очень бледны. — Что случилось? — неторопливо сомкнув и разомкнув веки так, чтобы евнух смог счесть её безмолвное «да», едва заметно улыбнулась. — Их отравили. Насмерть. Знающий лекарь сразу шепнул мне, что признаки отравления весьма схожи с теми, что были у Кеманкема Аги, да упокоит Аллах его душу. Пока нельзя утверждать наверняка. Тяжко выдохнув, она наконец отошла вместе с ним дальше от раздражающей суматохи. — Ночью никто не заходил ко мне? — Что вы, Султанша! Конечно, нет. — Хаджи, — слова давались с трудом. И почему необходимость задать непримечательный вопрос вызывала ощущение того, что позор, в который ввязалась, откроется сейчас всем? По меньшей мере, старому другу. — Да, Султанша? — опасения его усиливались. Стало быть, в самом деле что-то происходило. Госпожа его с каждым днём становилась всё молчаливее. И если раньше нередко делилась с ним своими волнениями о детях, о сыне-повелителе — о делах государственных они всегда успели бы поговорить, — то теперь молчала совсем. Видно, она сочла предательством его порыв искреннего беспокойства. Он же хотел как лучше! Желал ей добра! Потому и обратился тогда к падишаху... Спросить хотя бы о нём не решался: быть может, ей стало совсем больно думать, говорить про сына после лишения регентства? Женщина понизила голос до полушёпота: — Помнишь ли ты, во сколько Мурад покинул меня? Хаджи удивился, однако смолчал. — Разумеется. Около полуночи. Упаси Аллах, вам снова нездоровилось, Султанша моя? — Нездоровилось. Но уже лучше, — отстранённо промолвила, обмерев в отчаянной попытке осмыслить всё. Он не проснулся загодя. Он даже не засыпал рядом с ней. Конечно, так ведь правильно. И сын-повелитель, решив не оставаться до рассвета, поступил благоразумно. При его-то пылкой натуре — разумно с лихвой, до отвратительных сомнений.

***

Мурад навестил Валиде Султан поутру, нарочно некстати. Потому успел узреть её уже облачённую в платье, но ещё не увешанную драгоценностями. Да что драгоценности — то, как игриво струились тёмные несобранные локоны, отозвалось в душе всполохом сладостных воспоминаний о ночи. Матушка склонилась над выставленными на подушечках коронами в такой глубокой задумчивости, будто тщательно их изучала, и вовсе не замечала нерешительную одалиску, что пыталась уличить нужный момент, чтобы, не потревожив свою госпожу, продолжить расчёсывание. Суетящиеся служанки в смятении замерли, принялись удивлённо, испуганно роптать «повелитель» и кланяться — только тогда она обнаружила его присутствие. Единственным беглым взглядом приказала всем удалиться, даже после того, как закрылись двери, не стала уделять ему внимания. Молчала. А как манила!.. Так же молчаливо описав взором её, развернувшуюся к нему спиной, подавил тяжкий вздох. С детства он знал её иной — отнюдь не холодной — и всю жизнь свою силился постичь истинную суть матери, однако разожжённое ею внутри чувство испортило то медленное познание: когда слепило истиной, когда истину искажало… Хорошо помнил: не так давно Кёсем Султан намеревалась обмануть его, испытав любовью; позднее — убила невиновного человека. Кажется, за эти годы она сохранила в себе столько коварства, сколько, пожалуй, не горазд сдержать человеческий разум. К нему словно возвращалось давно потерянное зрение, с глаз словно спадала застарелая пелена — таково было видеть её в тёмных одеяниях и в гордом равнодушии. Но было слишком поздно, одержимость снова исказила действительность: Валиде казалась не просто неприступной — божественно недосягаемой, искусительно суровой. И сердце оттого вдохновенно-покорённо сжималось. Ничто теперь не могло сделать её чудовищной. Его безжалостно влекло, несмотря на всё, что та натворила. Он и не желал противиться, вопреки тому, что чувствовал себя отныне ничтожным рядом с ней. — Вновь чёрное? Накличете беду, упаси Аллах, — неспешно приблизился. А она… Ей словно не было до него дела! Падишах намеревался было притронуться, когда заметил: плечи матушки полностью спрятаны плотной тканью и даже шея скрыта за высоким воротом. Ему доводилось видеть её разной, однако ныне взор его не мог уловить совсем ничего. Казалось, неспроста. Потому одёрнул себя. Лишь шепнул, постаравшись утаить сожаление: — Не надо, не прячьтесь. Те осторожные слова таили иное, должны были проникнуть чуть глубже, заботливо коснуться сердца. Только разбились о его твердь. Султанша ожидаемо поняла по-своему. — Доброго утра и тебе, сын-повелитель. Вспомнил, почему относишься ко мне столь великодушно? — Валиде… — протянул с неподдельным недоумением. Ведь говорил прежде всего про её душу, её суть. После вчерашнего стало очевидно как никогда: она пыталась скрывать себя от него, продолжала и по сей час. В явном негодовании Кёсем Султан развернулась к нему. — Перестань! Не делай вид, будто тебе не сообщили, чем я занята. Как ты смеешь? Ты подумал о том, какие разговоры пойдут?! Да у тебя ещё хватает наглости… — запоздалое осознание едва не выбило из неё дух. Она поняла наконец, что так навязчиво отторгалось разумом, что казалось противоестественным: сын снова обращался к ней на «вы»… С горечью процедила: — Пойди прочь. Ему не стоило видеть её наверняка, дабы не пробудить в себе ярость. И непременно неуместным был его приход сейчас, когда она ещё не закончила утренние приготовления после посещения хамама. Конечно, Мурад осознавал. Правда, то, как Валиде распиналась, уморительно походило на попытку вразумить. — Нет, — довольно хохотнул. Тогда, не сдержавшись, женщина первой сократила расстояние между ними, подошла к сыну почти вплотную. Усилием воли заставила себя произнести отчаянно оборонительное: — Выйди. Не мешайся. — Так значит, я мешаю вам, Кёсем Султан? Буду знать, — более не осталось в нём озорства: всё-таки помнил, зачем пришёл. Он собирался обсудить её признание крайне серьёзно, не в пылкой ссоре. Только матушка, казалось, твёрдо решила разругаться вновь. — Ты ведёшь себя неподобающе. Это дворец, Мурад, — хладнокровно объяснилась, подразумевая проведённое в поместье задушевно время. Отголоски былой безнаказанности свели их с ума вчера, но сегодня — она намеревалась пресечь взаимную наглость. Её травила ядовитая, совсем привычная мысль: — А я твоя Валиде! Они разглядывали друг друга пытливо, желая добраться до различающихся истин; разглядывали столь усердно, что нутро его предательски смягчалось. О, он не забывал никогда, кто она ему. Ночью матушка явила себя трепетную, и от того, как держалась с ним теперь, было почти физически больно. Она, думалось, права кое в чём: их связывало неизменное. Спустя годы неустанных раздоров Мураду не захотелось возразить ей уже…во второй раз? Что ж, но и скрывать свою боль не был намерен. — Моя Валиде, — оценивающе усмехнулся, замолчал на миг, — без угрызений совести убила одного из лучших воинов. Вы не думали, каково это: знать, что собственная мать — убийца? Чужое, безжалостное, леденящее «вы» хлестало аккурат по сердцу. Султанша терпеливо сжала челюсти. В конце концов, он всего-то произнёс правду. Предпочла бы ничего не ощущать — а было, увы, тошно. Было жаль — однако не теперь, когда Мурад пытался воззвать к чувству вины так неприкрыто, так исступленно, будто сам никогда не догадывался, сколько полегло по её приказам хотя бы ради того, чтобы он взошёл на престол. С губ против воли сорвалось ожесточённо горькое: — Знаешь ли ты, каково быть твоей матерью? — Валиде, мы говорим с вами о разных вещах, — догадки, о чём именно она говорила, разнились. Несмотря на то, падишах смекнул слишком скоро для человека по-настоящему незнающего, непонимающего. — Я объясняю на единственном языке, который им понятен. Объясняю кровью. Вы же убили ни в чём не повинного человека. — Хватит. Я всё сказала вчера. — Вчера… Что-то было вчера? Если и так — я уже забыл. Нельзя позволить ему вогнать себя в краску, нельзя, чтобы слова эти пробудили хоть что-то внутри: оказаться во власти собственных чувств — вот чего страшилась Кёсем Султан. А чувства вновь брали верх над умудрённостью и выдержкой. Уже и не могла представить, что нужно предпринять, чтобы покончить с ними навсегда. Пытаясь задушить непрошенный трепет, она усмехнулась настолько отталкивающе, как только умела. Нарочито скучающе шагнула к нему совсем вплотную. — Я помню, — обманчиво безмятежно промолвила, будто оно и впрямь ничего не значило. Но даже теперь не нашла в себе сил наконец отступить от него, не воспротивилась, когда оказалась в крепких объятиях. Тотчас они перестали: до смешного глупо притворяться. Оба помнили. Воспоминания таяли в них вечностью, тягостной неисправимой вечностью. Безнадёжно зависимо глядя друг на друга, они вслушивались в эти чувства, вытесняющие дурман уязвлённости, злобу, самодурство. Хоть и посмел сказать столько обидных слов, ныне Мурад обнял матушку без толики гнева; своею осторожностью выбил из неё судорожный вздох. Лишь ощутив, как волны мягких волос, словно выпрашивая касания, задели покоящиеся на талии ладони, он с сожалением догадался, что бездушно мало уделил внимания им вчера ночью. Не зная, поймёт ли Валиде его безмолвную просьбу, остервенело вжался носом в макушку и наконец вдохнул жасминовый аромат. Одна ладонь его опасливо устремилась в распущенные волосы. Пальцы принялись любовно оглаживать затылок; путались среди прядей, невесомо скользя от корней по длине вниз. И она, сгорая от того, что вытворял сын, слабо понимая, как незначительный жест может будоражить настолько, обезоружено упёрлась лбом ему в грудь. Застыдилась, стоило памяти непрошено провести её в гущу ночи, где, ненамеренно явив осколок тайны, после сокрушалась в его объятьях… Да перенесла бы тот позор вдвое легче, если б он овладел ею наконец: происходящее между ними только ввергало в замешательство. Кёсем Султан понимала его душой, но отнюдь не разумом. Её манило к нему нечто, находящееся явно за пределами здравого. Не могла оправдать себя, кляла за влечение, однако, по меньшей мере, тяготение своё могла объяснить. Мурад — человек, навсегда въедающийся в память: молод, силён не только духом, красив. Он — падишах, обладающий едва ли не безграничной властью. Пусть прежде всего он кровный ребёнок, сын — родство не ослепило её равнодушием: она замечала в нём многое. А что влекло его? Предполагать было жутко. В ней наверняка не было ничего, не познанного Мурадом прежде. Разве что… В какой миг судьба замкнулась, оставив их в бесконечном круге безысходности? Кёсем пыталась понять, по-прежнему потупив взор, вслепую касаясь его щёк, приглаживая бороду. Она ещё пыталась понять, ведь так? Ещё прикладывала усилия для того, чтобы таить свою болезненную жажду. Тогда, стало быть, пока не выжила из ума. И поцелуй, ради которого сын, схватив за подбородок, поднял её понурённую голову, был не воплотившимся в сознании отвратительным желанием и не миражом — был явью. Поцелуй выдался совсем по-настоящему пьянящим: Мурад, оказалось, пьян. Потому отпрянула. Что ж, раз не уловила того раньше, на сей раз, видно, обошёлся лишь парой стаканов. Невольно поморщившись, неприязненно приложила ладонь к сжатым губам. Едва падишах, терзаемый с ночи совестью, вознамерился извиниться за свой порыв — заметил, как матушка утирает губы. Откуда было ему знать, что дикое пламя, объявшее её сердце, и вовсе не способно растопить многолетние ледники в нём? Матушка... Вот чем вынужден расплачиваться за то, что она не соизволила уделить в детстве столько себя, сколько ему было нужно: собственное сердце не подчинялось, не принимало ничью любовь с такой жадностью, как любовь матери. — Нет! — пылко бросил, устремив вверх указательный палец: — Ты перестанешь притворяться, что я тебе противен, и будешь любить меня, — отныне он не мог позволить ей повторить прошлую несправедливость. — Потому что ты сама начала это, Валиде! В родном голосе таилось столько едкой обиды, что брови напряжённо поползли вниз. Но всё-таки ощутила скорбное облегчение, когда услышала наконец «ты». Его нарочное обращение на «вы» сделалось ныне особо невыносимым. — Сын-повелитель, — невесомое умопомрачение развеялось, и наконец она гордо подняла голову, — не смей думать, будто мне приятно, когда ты ведёшь себя так! — Как я должен вести себя с убийцей?! Лишь вздёрнула подбородок выше. — Что ты сказал мне только-только? — насмешливо ответила сама: — Что объясняешь на языке, который они понимают. Потому решаешь кровью. Так знай: он провинился и отплатил за это своей жизнью. Его вина была достаточно для того тяжёлой. Да, так и говорил. Но покойный ага предателем точно не был, напротив, служил династии искренне верно. Служил ему. Мурад нахмурился, истина явилась до боли очевидной: Кеманкеш служил исключительно ему — Кёсем Султан же такого не терпела. Правда, прежде не поступала столь неосмотрительно. Однако «...не получилось бы по-другому; имел особую заинтересованность»... Когда султан на мгновение вынырнул из размышлений, заметил, что она снова отошла к коронам. И, отыскав в воспоминаниях настоящую причину, тотчас ринулся ближе. — Он был в тебе заинтересован?! — заставил развернуться, схватив её за локоть. — Что это значит?! Но только почувствовал, как с невыразимым словами трепетом Валиде коснулась ладонью его груди. Заметил, как, задумчиво поджав губы, по-доброму покачала головой, словно вытравляя сомнения. Неверяще поймал её взгляд, ставший многим теплее прежнего. Казалось, воздух вокруг зазвенел от неправильно благосклонного: — Почему ты ушёл, лев мой? Уже знает. Собственное отчаяние от несправедливости взвыло в груди, обернувшись против него. Её холод был печально объяснимым... А ведь падишах стал подозревать ещё поначалу, забоялся, заметив ту отстранённость; что ни делал — делал от страха остаться обыгранным. Но в ответ на немилостивые — справедливые — обвинения Кёсем Султан ни разу не упрекнула его за то, что принял наложницу, как и не обвинила, будто с прошедшей ночью всё обратилось ложью. Даже теперь в родных глазах не было того, чего ожидал увидеть: ни укора, ни гнева, ни разочарования. Напротив, материнские глаза, освещённые необъяснимым блистанием, изучали его почти ласково. Хотя сомневался, что мог счесть настоящее значение того сейчас, когда она, казалось, окрепла духом и успокоилась. Быть может, ему было видно лишь то, что сама она желала показать. Её мягкость по-прежнему оставалась столь подозрительной, невероятной, что представлялась искусной ловушкой. Да, Валиде наверняка знала. Просто не могла не знать. — Не ври себе, — он продолжил обороняться, уверенный, что терять более нечего. Да что оставалось терять ему, предавшему свою суть? — О чём ты? Мурад склонился над ней, дабы прошептать на ухо скверное: — Не думай, будто я не понимаю. У тебя давно не было никого, ведь так? — ни разу доселе не жалела султанша столь сильно, что поняла его с полуслова. И замахнулась, вознамерившись дать пощёчину, только он с упоённой ухмылкой поймал её руку. — Я всё вижу. Тебе нет дела до чувств. Ты просто хочешь. Предательская боль в висках опередила возмущения разума о том, как ему хватило дерзости сказать подобное ей. Она не хотела. Не хотела слышать это и отвечать тем же, не желала ранить и нарочно подтверждать подозрения... Валиде Султан, разгорячённая с момента пробуждения мрачными вестями, теперь и не пыталась унять желание осадить сына-повелителя. Гневалась, однако не вызволилась; потянулась к его лицу рукой, оставшейся в хватке, ладонью смахнула со лба непослушные светлые волосы. Прикрыв на миг веки, повела головой, чтобы, собравшись с силами, возвратиться к нему с губительно нежным взглядом. — Мурад… — просто улыбнулась, — …не переживай об этом, — и ловко освободила запястье из хватки. — Послушай, если б дела и впрямь обстояли так, я на тебя не взглянула бы. Не задумалась бы даже, что ты можешь стать моим мужчиной, — однако личина спокойствия начинала трескаться... Лицо против воли исказилось брезгливым раздражением. — Мни себя хоть кем. Ты мне сын. Всегда им был, будешь. Тишина между ними затянулась, душила дольше, чем можно было предвидеть: Кёсем замолкла, поняв, как сильно могла обидеть; падишах по обыкновению нашёлся бы с упрёком в ответ на её доводы, правда, в мрачном безмолвии именно его мысли бунтовали особо громко. Не посчитала бы своим мужчиной... Почему? Мог ли в действительности у неё быть кто-то ещё? Если был — кто-то, с кем не опасалась за невредимость своей чести в глазах люда, уважения народа к себе. Кто же? Тот, очевидно, должен быть беспрекословно верен династии. Но кто столь некичлив, раз умеет хранить тайну, коей впору давно похвалиться? Так и не уняв навязчивые, дурные и совсем нелепые предположения, злостно поджал губы. — Ты говорила, что Силахтар обманул меня. Тогда зачем ты покрывала его? Почему согласилась? — Согласилась? Какое согласие? — она аж скривилась. — Ты был в гневе, требовал найти отравителя. Я подсказала ему. Быть может, твой хранитель покоев не поверил бы, будь немного умнее. — Зачем? — они возвращались теперь к тому, что стало началом раздора: султан имел в виду злополучное убийство. Она догадалась без лишних слов. — Я объяснила тебе. — Твоих осторожных объяснений не понять! Кёсем отвела взгляд в сторону, мирясь с пугающим осознанием: произнести такое вслух никак нельзя; не стоит ему слышать это от неё, оно ведь лишит его здравомыслия. Конечно, не намервалась убить агу, а лишь желала предупредить, с чем он может столкнуться, если будет вести свои делишки в том же духе и продолжит смотреть непочтительно ей, госпоже, аккурат в глаза. В конце концов, Кеманкеш Ага не должен был возыметь влияние над Мурадом — собственная заинтересованность в том ожидаемо совпадала с заинтересованностью Силахтара... Раскрыть неприятную правду — что сама не понимает, как случилась смерть, коей не должно было случиться, — невозможно. Он и не поверит. Нет, сыну нельзя знать решительно ничего о её причинах отравить кетхюду. — Посмотри на меня, Кёсем Султан. Скажи мне правду хоть раз! — закричал, не сдержавшись. Но вид зажмурившейся, безмолвно отвернувшейся Валиде пуще распалил муки сомнений. Ощутив, что гнев вот-вот перестанет быть подвластным, Мурад в ярости вышел из покоев. Пусть молчит. В её бессмысленных оправданиях нет нужды: он доберётся до истины, самостоятельно узреет истину. Сделает всё, чтобы её увидеть.

***

Она силилась уверить его в собственной уязвимости, однако порой неумолимо замечала ту в себе; одно только самочувствие стало скверным. — Султанша! Свершилось! — Аллах-Аллах, что свершилось? — едва вздрогнула от того, как шумно зашла в покои Мелике. — Ночью наш повелитель принял наложницу. Лалезар Калфа не успевает сказать лично, вы просили оповеща… — Кёсем, нетерпеливо взмахнув поднятой ладонью, приказала немедленно остановиться. — Мелике, — едва не рыкнула. Не стихающая поныне головная боль лишала всякой хладности, не нашлось в ней терпения выслушивать подобное. Мысли о сыне-повелителе без того не отпускали её. Не потому ли, что не сумела унять желание, стремление к нему, а разрешить себе это вновь оказалось ещё тяжелее? — Хотите я подам вам травяной отвар, Султанша? — Да. Оставшись наедине с собой, Кёсем Султан несмело выдохнула томление, подперев голову рукой. То, как Мурад тогда отпрянул, стоило прижаться к нему... И как решителен стал после... Ясно, почему ушёл так скоро: ему ведь, в отличие от неё, нет нужды скрывать своё желание. Слабая улыбка коснулась губ. Что ж, это должно пойти на пользу им обоим: он уже выместил страсть, а себе она более не позволит забыться. Так правильно. Правда, размышления прервала невестка, бесцеремонно ворвавшаяся в покои. — Айше? Что за дерзость? — ещё сдерживала раздражение, потому как заметила вновь заплаканные глаза той. Супруга падишаха несчастно потупила взгляд, склонив голову. Как госпожа могла не догадываться о том, что она придёт!? Мурад совсем не уделял ей внимания, и теперь, когда выдалась ночь, которую он провёл подле матери не допоздна, даже не позвал к себе. Хуже того — принял не её. Принял спустя столько времени... Лишь наставления Валиде Султан могли возыметь над ним такую силу. — Валиде, повелитель принял наложницу! — Да, принял, — уф, бренный разум отныне не утешит никакой отвар. — Чего ты хочешь от меня, Айше? — Как вы могли? — она ведь не смела жаловаться, что ночи, отведённые по праву ей, муж проводит возле Валиде Султан. Как-никак, гарем полнился слухами о том, сколь плохо нынче её здоровье. Да и не могла жена быть для него важнее матери, конечно. Однако бессердечно отправлять наложницу Мураду, зная, как его ждёт она. — Я думала, вы меня понимаете! С трудом удержавшись от того, чтобы закатить глаза, Кёсем сурово перебила: — Хватит, — истерики не оставили ничего от былого желания утешить. — Мой лев сам решает, кого к себе звать. Мне дóлжно заботиться, чтобы наложницы исправно посещали моего сына-повелителя, если этого не делает его супруга! Но я всё ещё жалею тебя. Валиде Султан, вглядываясь в распухшее от рыданий лицо невестки, слышала, как внутри разбиваются последние малые отголоски сожаления. Произошло то, чего опасалась: её покинуло смутное ощущение вины перед невесткой. Теперь, глядя на ту, не испытывала больше боли, напоминающей о собственном прошлом. Её занимала иная боль. Да, в конце концов, разве имело значение для Айше, с кем именно делит ночи Мурад? Ведь — не с Айше, вот что её ранит. Однако давно пора было открыть глаза Хасеки Султан: она — женщина падишаха; у падишаха не может быть одной женщины, а нужда в наследниках неиссякаема. В распоряжении падишахов неизменно целый гарем. Кёсем Султан знала это слишком хорошо. Благо, более не было нужды выслушивать невестку: двери отворились, впустив Хаджи. — Султанша, наш повелитель просит вас к себе.

***

Всё было неладно в его внезапной просьбе... Хотя почти не сомневалась, по какой причине сын зовёт и какой заведёт разговор, кое-что оставалось непостижимым. Отчего же непременно сейчас? Они обсуждали то совсем недавно. Смутные подозрения укрепились, когда неподалёку от султанских покоев она увидела Силахтара, бездельничавшего, но явно ожидавшего кого-то. — Что здесь делаешь ты, хранитель покоев? — приблизившись к нему, вопрошала хмурая Кёсем Султан. То, как складывались обстоятельства, точно не могло быть случайностью. Ага поклонился. — Повелитель приказал проводить вас, Султанша. — Объяснись, — смерила его раздражённым взглядом. — Валиде Султан, — Мустафа притворно почтительно прервался. Сразу догадавшись, о чём речь, он нарочно промолвил с задумчивым видом: — Простите, я не понимаю. — От евнухов избавились с помощью твоей отравы. — Вы думаете на меня? — только губы дрогнули в лёгкой, обманчиво скромной улыбке. — Вы ведь знаете: оно не способно убить. — Убило уже троих, ага! Опасливо коснувшись её локтя, Силахтар осторожно побудил султаншу, шагнув к нему, сократить расстояние, чтобы их не услышали. Благо, как супругу, на людях позволено ему незначительное, незаметное прикосновение к Валиде Султан. Не найдут они спасения от Мурада, если разговоры о подобном коснутся его слуха... — Не оно, — начал полушёпотом, — вполне может быть, что не оно. Я потерял. А потом нашёл. Она, едва не вскинув брови в откровенном удивлении, высвободила руку, напротив, по-холодному сдержанно. Взволновалась отнюдь не потому, что их могли застать в таком положении, не от того, что он себе позволил, — неприязненное изумление настигло из-за его беспечности в отношении серьёзных дел. Кёсем не стала спрашивать, как посмел он утаить это, лишь оттого, что знала безошибочно: Силахтар ответит, что служит не ей, что у него никогда не возникнет надобности отчитываться перед ней. Потому, наскоро оглядевшись, ступила ещё ближе, дабы без труда разобрал он, сколько угрозы в себе несёт один только её шёпот. — Ты разберёшься, хранитель покоев: выяснишь, кто замешан в этом, и расправишься с ними! Разберёшься...если дорожишь своей головой хоть немного. Мустафа беззвучно усмехнулся в спину ей, гневно уходящей к покоям падишаха. И, убедившись, что их в действительности не видел никто, кроме охраняющих двери аг, направился следом.

***

Стоило ей пожаловать — Мурад поднялся с софы. Однако даже в том нетрудно было отыскать причину опасаться задуманного им: Кёсем Султан уловила — он сделал это вовсе не из уважения. Он двинулся на неё с явным вызовом, каждое движение его вонзалось во взгляд нескрываемым, необъяснимым намерением противостоять. В ответ на то она всего-то вопросительно повела головой. Смятение настигло разум запоздало, лишь с приходом в покои Силахтара Аги. Пугающе знакомое чувство охватило её — то же, что и ночью, когда вдруг подумалось, будто лучше лично поведать об убийстве — ему словно было известно всё. Иначе почему вёл себя так? Госпожа и не заметила, как, невольно сглотнув, принялась усерднее изучать его взором. Нет, он не мог узнать. Не мог. — Валиде, — из уст падишаха лилась студёная злоба, жалящая пуще пламени ярости, — вы думали, что ваш поступок я оставлю безнаказанным? Впору насторожиться, придумать себе оправдание, а нутро не слушалось, неумолимо отзывалось на родной голос искрящимся теплом. Настолько ли дурно сделалось разуму? — Мурад... — султанша ужаснулась, обнаружив, что от внезапного порыва коснуться предплечья сына её удержало только присутствие здесь Силахтара, — ...ты что такое говоришь? — Мустафа, — словно не услышав, он заговорил с агой, — я хочу, чтобы ты вынес для Валиде Султан приговор, соизмеримый вине. Она собственноручно убила главу корпуса янычар, — только теперь обратил взгляд на мать: — Чего ещё мне от неё ожидать? Вдруг Кёсем Султан надумает навестить этой ночью меня? Вдруг наш поцелуй окажется прощальным? Ядовитым? Кёсем обернулась на хранителя покоев прежде, чем задумалась. Конечно, тот догадался об этих отношениях ещё раньше — но Мурад же не знал. Силахтар же вынужден был изображать ошеломление их связью ныне — но ничто в равнодушном выражении лица не изменилось. Он лишь застыл в прежнем молчании, смотрел аккурат на Мурада, будто силившись не ответить ненароком на её взгляд. От рокового осознания непредвиденно замутило. Сын рассказал ему. Какая низость... Рассказал аге, значит, с лёгкостью мог бы поведать об их близости и остальным. Тяжёлый взгляд госпожи, по-прежнему неверящий, однако полный презрения, обратился на султана без малого хищно. — Тебе ничуть не стыдно, — даже не спрашивала: в том она была уверена наверняка. — Позор тебе! — процедив, в отвращении отступила на шаг. — Мне нечего стыдиться, — Мурад пуще выпрямился, заложив руки за спину. — Бессовестный!.. Как ты осмелился!? — Да, я рассказал, — тотчас перебил мать. — Или, по-вашему, я не могу делить свою боль и переживания с другом? С единственным человеком, который меня понимает?! Наблюдавшему сию распрю Силахтару нестерпимо захотелось оставить их наедине. И хоть прежде всерьёз задумался — повелитель неспроста позвал его на разговор со своей матерью, — он всё-таки надеялся, что просто застанет их ссору или беседу, коротая время в ожидании поездки с Мурадом. Однако и не предполагал, что разговор зайдёт о нём самом. — Ты слышишь себя? — покачала головой угрюмо, так, словно только теперь поняла, что оно неизлечимо: — Единственным!? — Валиде... Хватит! Не перед тобой мне держать ответ! Тишина, пуганная гневными криками, зазвенела в воцарившемся наконец безмолвии. — Вот как? — неприкрыто уничижительно начала султанша. То ли от ярости, то ли от стыда всю её охватил дурной, удушающий остатки здравого жар. Губы изломались ухмылкой отчаянного неверия, стоило только указать пальцем на хранителя покоев: — Тогда держи ответ перед этим понимающим, Мурад! Ты зовёшь его своим другом, твердишь, что доверяешь. Держи ответ перед ним! Не мне, а моему уважаемому супругу объясни, что это за дружба, что за доверие — раз ты ревнуешь к нему собственную мать! Она покинула их с небывало гордым видом, будто ничто из пережитого и вовсе не способно было ранить. Падишах даже не смотрел вслед. И без того знал, как сильно оскорбил. Отныне матушка вряд ли взглянет на него и уж точно не пожелает навестить. Поделом. Так и нужно ей вести себя — а не быть столь ласковой с ним, предпочевшим ей хатун из гарема. Что ж, оба они получили своё наказание: она почувствовала себя опозоренной, пусть вовсе не из-за своего гнусного поступка; он самолично лишил себя того, чего был не достоин, — её благословения. В конце концов, Валиде не изменяла себе: по-прежнему ставила свою гордость и честь выше всего, выше стремления к нему. Поступала бы так неосмотрительно и несдержанно, если б главным стремлением её был нетрудный путь к трону? Едва ли. А что же Мустафа? Почти верилось, что друг предан ему одному, да разум затаил неприятное намерение… Что, если приглядеться к Силахтару тщательнее? Тогда он точно не посмеет называться другом — если странные мысли окажутся ложными догадками... Зато узнает правду о тех, кто его окружает. — Каково же твоё решение, Мустафа? — почти задорно разрушил тишину. — Разве мне позволено судить о том, Повелитель? Я не кади. — Такова моя воля как халифа, я позволяю тебе. Казалось, Силахтар искренне задумался, точно и впрямь подыскивал в голове наказание, достойное Кёсем Султан. — Вы могли бы сослать султаншу. Но то лишь даст ей больше возможностей и поводов пойти против вас. — Ты думаешь, у Валиде есть причины быть против меня? — падишах уже и не пытался скрыть ошеломление сродни озарению. — Я... — помедлил, передумав продолжать. — Простите, Повелитель. Однако Мурад только похлопал его по плечу. Беспокойные мысли почти унялись: не мог друг, отзывающийся о матушке так, ей потворствовать. — Не нужно, Мустафа, всё хорошо. Мы собирались в путь... Кони готовы? — Конечно.

***

В безотрадной задумчивости султан окинул немолодого мужчину столь мрачным взглядом, что тот растерянно поклонился вновь. — Получится ли поспешить на сей раз? — Повелитель, извините...быстрее невозможно. — Что значит невозможно? — пренебрежительно вмешался Силахтар Ага. — Подобные дела не делаются наспех. Они требуют исключительной осторожности; и времени — иначе даже цветы не завязываются в плоды. Однако я работаю над этим непрестанно... — невольно пуще склонил голову. — Повелитель, если вы не сочтёте за дерзость... Я осмелюсь показать вам плоды своей работы. — Хорошо. Но погоди, — он наконец взял из рук друга сумку свитками и вручил их мужчине. — Приказания на будущее, Повелитель? — Да.

***

Быть может, Валиде всё-таки права: они шли против природы, и та вознамерилась их наказать. Иначе отчего стало холодать так рано? Возвратившийся во дворец Мурад желал всего-то скорее дойти до своих покоев и отогреться от взбалмошных ветров подле камина. Да не мог знать, что теперь суждено ему сгореть от иного пламени… Сердце предательски вспыхнуло, когда он, переступив порог покоев, в дотлевающем сером свете устремившегося к вечеру дня завидел её. Валиде восседала на софе, казалось, бесцельно взирая на беснующиеся языки пламени напротив. Неуверенно опустившись рядом с ней, сразу о том пожалел: ощутил, как виновато взвыло нутро. Пожар в груди — причиняющий боль, лишающий терпения пожар — разгорелся с новой силой, стоило ей обратить на него свой взгляд, овеянный плохо скрываемыми чувствами. И как гордая матушка нашла силы явиться к нему после грубых, вовсе не заслуженных поношений? Как сам он посмел возвратиться к началу: снова оскорбить и причинить боль? Боль не могла ослабить, пресечь их связь. Однако понемногу претворяла в жизнь охоту отгородиться от матушки — порождала расстояние между ними. Да надобно ли изводить её недомолвками ради того, чтобы она не осталась с ним, недостойным? В конце концов, не получается ведь отказаться от неё. — Вам мало, что мы уже поссорились, Валиде, — падишах не спрашивал, напротив, изобличительно утверждал. Ухмылялся так торжествующе и издевательски, что ухмылка эта очень скоро исказилась таимыми внутри неподдельными страданиями. — Потому вы здесь? Хотите разругаться окончательно? С трудом далось Валиде Султан не закатить глаза от непонимания. Что он творил? Он же начинал спор первым, начинал словно нарочно… Ею по-прежнему владела злоба от унизительного поступка сына. Казалось, его и не заботило даже, как бессердечно, как неуважительно повёл себя! Она была бы рада не переступать более порога султанских покоев, пожелала бы не находиться рядом с сыном-повелителем сейчас, не терпела бы его причуды — однако сердце государства было ей дороже даже собственного сердца. — А ты хочешь, мой Мурад?.. — ладонь, примирительно накрывшая его колено, ласково то огладила, когда с уст сорвалось заискивающее: — Знаешь, мы можем ссориться столько, на сколько хватит наших сил, — наконец неловко отдёрнула руку. — Но просто израним друг друга. В том нет никакого толка, сынок. Выслушай меня. — Чем, по-вашему, я занят? И если б не значимость того, что предстояло сказать, давно ответила бы упрёком на глумливое паясничество. — Это касается династии, нашей семьи. Немного погодя я соберу всех на ужин. — Валиде, — вдруг довольно рассмеялся, — зачем вы сказали мне? Уже не в силах сдерживать праведный гнев, Кёсем сжала челюсти, невольно нахмурилась. И только после сумела выдавить из себя почти спокойное: — Ты придёшь. — Неужели? — Мне важно, чтобы ты был рядом... — помолчала недолго, дабы вложить в без того нежные слова больше угодливой мягкости: — ...рядом со мной. Мурад тяжело сглотнул, ощутив, как удерживаемое внутри сорвалось наконец с цепей. — Ладно. Хорошо. Тогда устроим здесь, — в ответ на несколько простых слов лицо её озарила удовлетворённая улыбка. И впору стало догадаться: ужин оказался предлогом, дела обстояли иначе. Она задумала что-то. Не против него ли? Быть может, в помыслах её и впрямь нет ничего дурного, не обманет мать его, своего ребёнка. Только помнил он ещё и то, что матерью его являлась Кёсем Султан. Хоть, кажется, не волен был перед её милостью и всепрощением. Овеянный не исполнимым ныне желанием коснуться матушки, лишь стремительно подался к ней. И прошептал, на мгновение не тая настоящих чувств: — Что, Валиде моя? — Мурад? — не могла султанша не растеряться теперь, когда он вдруг стал ласков, оказался искушающе близко, а взор его бесстыдно пустился блуждать по губам. — Что ты хочешь сказать мне? — Моя просьба может казаться странной, однако…

***

Каждый шаг по коридору, освещённому факелами, отдавался в голове эхом среди гнетущих мыслей. К дверям султанских покоев её вела беспомощность перед собственным страхом. Не нашлось у Валиде Султан смелости поговорить с Баязидом один на один: то совесть не позволяла задать страшный вопрос ребёнку, которого сама растила. А может, всего-то не было сил выслушивать ложь, когда почти наверняка знала верный ответ. Как бы то ни было, пользы от разговора наедине не имелось бы: даже если осмелится спросить прямо — разве скажет он правду? Как поверить ему? Эта спасительная нерешимость, видно, пленила не только султаншу, ведь о злополучном письме Мурад с ней так и не заговорил. Она молчала не потому, что просто не намеревалась оправдываться — потому как знала наверняка, что скажет сын-повелитель, если поведать о сомнениях первой. Скажет, что глупо и отвратно не доверять Баязиду, обвинять без веских доводов его в заговорах против власти. Что ещё было ему сказать?.. Он ведь и не знал, что нынешний умысел её едва ли не более гнусен, чем подобные подозрения. Унять душевные муки оказалось не под силу даже мудрому оправданию себя: подозревать и опасаться всех — теперь, когда нити предательства оплели империю, — правильно. Всегда правильно. Баязид её шехзаде… Однако государство — тоже её дитя, самое ненасытное дитя, которому Кёсем Султан отдавала раз за разом себя полностью. Приложила немерено сил, дабы сохранить в нём мир, пусть тот и хрупок. И спустя столько лет управления не могла не ставить благо государства выше собственных терзаний и остального. Вздохнув так тяжко, будто намеревалась шагнуть в пропасть, остановилась возле дверей. Стоило агам их открыть, её пронзил взгляд Мурада. Беззлобный, но исполненный подозрений, явственно предостерегающий. Ох, разобраться бы поначалу в отношениях с кровным сыном… — Валиде! Мы вас заждались, — вмешался Касым, не упустив того, с каким упрямством ни мать, ни брат не отводили друг от друга глаз. — Чего же не начали без меня, с позволения вашего брата-повелителя? — по-доброму усмехнулась, пытаясь не выдать своего настроя. Кёсем привычно расположилась во главе стола, напротив падишаха, так, что Ибрагим и Касым сидели по левую руку от неё; Баязид, Гевхерхан и Атике — справа. Внезапно Мурад обратился к ней с нежданным ответом, обратился почтительно в глазах остальных — и нескрываемо лукаво для них двоих: — Что вы, Валиде. Без вас ничто не берёт своё начало. Она лишь снисходительно промолчала. В конце концов, ведь позвала детей на ужин отнюдь не за тем, чтобы во всеуслышание ссориться с Мурадом... Выдержка и без того подводила: не отвлекаться на мрачные думы не получалось даже во время молитвы. Не решившись закрыть глаза, как то сделали все, теперь госпожа едва сдерживала порыв всмотреться в Баязида внимательнее. Есть начинали в холодной тишине. — Как здорово, что мы собрались все вместе! — в попытке придать семейной трапезе душевности Ибрагим, сам не замечая, нагнетал. — Валиде Султан, — заговорил наконец старший шехзаде, — вы не позвали мою матушку. Могу ли я узнать почему? — Баязид, ты ведь дни напролёт рядом с Гюльбахар... Я уже запамятовала, когда мы с тобой проводили время, сынок. Безмолвное замешательство, одолевшее всех, сгущалось. Кёсем Султан считала его своим сыном — однако никогда не звала им вслух. Доселе. Прежде оно оставалось естественно понятным для каждого: как-никак, у Баязида есть родная мать. Гевхерхан полагала, что Валиде не хотела ненароком его ранить. Касым подозревал, что истинная причина глубока и известна одной лишь матушке. Мурад… Мурад, терпеливо сжав челюсти, нарочно вперил взор в блюдце перед собой. Что она задумала? Выпытывала что-то из брата или желала свести с ума его самого? О, у неё прекрасно получалось! Он молчал. Он не был властен над собственными мыслями — чего уж там язык. — По какому поводу вы собрали нас, Валиде? — беспечно спросила Атике, казалось, не стеснённая происходящим. — Мы ведь семья. Нам нужно быть друг для друга опорой. Это ли не повод? — слабо улыбнувшись, Кёсем потянулась за кусочком пахлавы, когда её застал врасплох поднявший голову сын-повелитель. Вспыхнувшие зеленью очи обожгли аккурат сердце, да так, что не зажмурилась только чудом... Его ничего не заботило, ничего не пугало! Он неприкрыто, лихорадочно разглядывал её, словно оно было правильно. Взгляд его, однако, полнился невысказанным гневом и чем-то иным, ещё не понятым ею. Как можно тише выдохнув, отведя от сына взор, она сумела найти в себе силы продолжить. — Боюсь, грядут непростые времена. Мы должны благодарить Всевышнего за то, что увидели наступивший день. В ответ Касым согласно пробормотал «аминь». И вдруг натолкнулся на укоризненный прищур Гевхерхан: та заметила, как побледнел сидевший возле него Ибрагим. — Валиде моя, вам незачем беспокоиться... — падишах, измаянный яростным желанием пристыдить мать, ничуть не подозревал, какой смысл обретут ядовитые слова, что должны были воззвать к её совести: — Во главе династии я! Я, да поможет Аллах, вынесу приговор каждому неверному — такой, который заслужила его лживая душа! Очевидно, он говорил об учинённом ею злодеянии; припомнил ей былой разговор, неминуемость наказания. Кёсем понимала это. Правда, дух из неё выбило иное понимание: Баязид вмиг будто переменился, нескрываемо напрягся, трудно сглотнул и вовсе раскраснелся. — Всё в нашем мире вершится с дозволения Аллаха, — переборов растерянность, отвлечённо молвила, — да будет твой путь озарён солнцем, сын-повелитель. — Брат? — Гевхерхан попыталась сделать хоть что-то для того, чтобы вернуть застолью благожелательность. — Надеюсь, Гюльбахар Султан стало лучше с приездом во дворец? — Да, намного. Спасибо нашему повелителю. — Баязид, — растерянность Валиде Султан претворилась в нарочно явственное сожаление, — ты считаешься и моим ребёнком тоже. Никто не смел прерывать невыносимое молчание до тех пор, пока тот не ответил: — Это неоспоримо, Султанша. Я вырос под вашим крылом. — Я так хорошо помню, — растроганно улыбнулась ему, — ты был моим самым послушным шехзаде. А сейчас взрослый и храбрый... Но... — но неизбежно она не стала договаривать и в последний миг отказалась от мысли накрыть его ладонь своею. Не теперь, когда на них смотрели все её дети. Атике, сидевшая около Мурада, кое-как подавила смешок, заметив исказившую его лицо обиду, без малого болезненную. — Крылья нашей Валиде простираются так далеко, что вот-вот обнимут целую империю, — и всё же решила смягчить положение дел для брата. — Ты ошибаешься, сестра. Они такие для того, чтобы Валиде могла обнимать нас всех вместе! Теперь даже Мурад улыбнулся добрым словам Ибрагима, невзирая на то, что слова сестры больше походили на правду. — Как же хорошо, что у меня есть вы, дети мои! — в конце концов, госпожа не сдержала вздоха, полного светлой печали. — Нам надо чаще собираться вместе. Я скучаю по вам! Наблюдающий за ней султан несдержанно поморщился: в том, как неловко подняла опущенный на мгновение взор, как обвела каждого из них тоскующим взглядом, лжи не находилось. Валиде казалась искренней и, видимо, именно искренний порыв побудил её едва ли не подорваться с места, дабы заключить в объятия Ибрагима, сидевшего близ неё слева. Опосля шагнула к Касыму, уже вставшему, чтобы было проще обняться. Сочтёт ли Кёсем Султан его достойным своих объятий? Он ведь нуждался... Хотелось крепко сомкнуть ладони на её талии, как жаждал весь день. Хотелось припасть наконец губами к хрупкой шее, ныне сокрытой воротом. Хотелось встретить пыл в ответ именно сейчас, немедля, пока они видели, чтобы они знали. Он мог сделать так, чтобы каждому здесь стало ясно: касаться её нельзя; Валиде вся — для него. Она отдаёт ласку, любовь, поцелуи, предпочтение — всё ему. Она его. Его — по собственной воле, его — насколько позволит сама; но неизменно больше, чем для братьев и сестёр, его. Мурад поспешил встать, когда матушка приблизилась. Правда, всего-то смятённо дожидался объятий. Сдержался, не позволив себе утешить жадность у всех на виду. И по тому, какой нежданно тёплой, по-настоящему умилённой оказалась её улыбка, понял, что уже уличён: ему было попросту неясно, какими объятия должны быть, чтобы не вызвать ни у кого подозрений. Она первая сократила расстояние, нарочито сдержанно к нему прильнула, но, поскользив ладоням по спине, казалось, весьма увлеклась. Ныне ничего не стоило схватить её теснее, впиться в губы, причиняя своей жаждой, своей болью любовь... Он мог — а она никогда бы его не простила. И отстранилась прежде, чем ему вздумалось бы на что-то отважиться. Нежно обняла Атике и Гевхерхан поодиночке и вместе; казалось, уделила сёстрам времени больше, чем братьям. Однако предсказуемо помедлила с объятиями, когда остановилась перед Баязидом. С детства тот не принимал её ласку. Валиде Султан никогда не могла иначе: как можно, обняв всех, не предложить объятия ему? Она простирала руки, осторожно улыбаясь, вкладывая в тихое «Баязид мой» столько жертвенности, сколько не требовал от неё ни один кровный ребёнок. Шехзаде, раненый разлукой с матерью, раз за разом опасливо качал головой, отвечал отказом. Она порой забывалась от счастья быть единой семьёй, обнимала, не спросив — и тогда оставалось лишь виновато отстраниться от него, донельзя напряжённого. Думалось, Баязиду претило считать её своей Валиде при живой родной матери. Но на то ведь и не рассчитывала — просто старалась быть ею для него, несмотря ни на что. Прежде казалось, что они всё-таки достигли хрупкого понимания… — Позволишь? — наконец всмотрелась в его лицо: между бровями на мгновение показалась морщина тяжкой задумчивости. — Конечно. Наверняка же переступал через себя... Не в силах вынести сей опустошённый взгляд, госпожа решилась сжать сочувственно его плечо перед тем, как заключить в объятия. Пусть Баязид и не был её сыном, он стал её ребёнком. Растила его она. И могла надеяться хотя бы утешительные объятия в ответ! Правда, растерялась, ощутив, что он в самом деле обнял. — Ты вырос, Баязид. Однако всегда можешь положиться на меня, можешь придти за советом, — горечь в сердце непрошено рвалась на волю: — Прошу, не забывай, — ах, как хотелось ошибаться...как хотелось, чтобы подозрения оказались всего-то глупыми мыслями. Мучимая совестью Кёсем отпрянула, невольно пошатнулась. Её придержал за локоть Баязид. — Вы в порядке? — Валиде, что с вами? — обеспокоенно встряла Атике. Потупив взор, дабы не видеть шехзаде, она между тем ответила именно ему: — Ничего страшного, я в порядке. Мы засиделись, уже поздно. Добрых снов. Мурад едва не ринулся к ней, но одёрнул себя за надобностью скрывать от сестёр и братьев разрушительность своей злобы. От Валиде скрывать было бесполезно. Конечно, она и без того догадалась о намерении обсудить это застолье. И не отказала бы ему при всех — ещё смел на то надеяться. Впрочем, даже если откажет — воля его неоспорима, он ведь падишах. — Я провожу вас, — как-никак, если ей действительно нехорошо, по пути может случиться чего. Султанша не обернулась на него, а лишь кивнула самой себе. — Проводи, сын-повелитель. Покинув покои, они не спеша ступали по коридору. Не сказали друг другу ни слова, не взглянули друг на друга, однако скоро напряжение между ними заискрилось вовсе не недовольством: избегая опор арки, они столкнулись плечами едва ощутимо, но сблизились так, что в голове теперь роились лихорадочные, сбивающие с толку мысли. Даже когда Мурад взял её под руку, она, отнюдь не уверенная в его благоразумии, не захотела противиться. — Вот почему ты просила не звать на ужин Айше, Ханзаде и Ахмеда, — раздались слова, изобличившие все сомнения сына. Кёсем поражённо на него покосилась, в полумраке вечера осудительно сверкнув очами. От нахлынувшего возмущения поначалу и не придала значения, а ведь он снова обратился к ней на «ты». — По какой ещё причине я могла это сделать?! — благо, служанки её следовали за ними на расстоянии достаточном для того, чтобы можно было заговорить открыто. — Ты думаешь обо мне гнусно, Мурад. Я не стала бы разлучать тебя с детьми и женой. — Валиде... — недовольно рыкнул. — Хорошо, — поморщилась, заставив себя замолчать. Что ж, в конце концов, их ожидал куда более важный разговор: — Сынок, послушай. Баязид… — Нет, — падишах перебил её без промедлений, — я не стану с тобой это обсуждать. — Ты ничего не пытаешься предпринимать! — шёпотом укорила. — А во что превратили ужин вы? — тоже перешёл на шёпот, проникнутый, впрочем, не гневом, а разочарованием и смутным отчаянием: — Баязид мой брат! Чего мне предпринимать? Мне неведомо, что вы надумали у себя в голове. — Не смей! — султанша, высвободившись из хватки, невольно топнула громче. Теперь шаги стали многим звучнее их разговора. — Не говори потом, что я вмешиваюсь не в своё дело. Баязид считается и моим сыном. — Я насытился этим сполна! Хватит! — О чём ты, Мурад? Лишь из уважения к ней он пытался примириться с тем, каково это — сдерживаться, когда внутри сталкиваются чувство неисправимой несправедливости и мучительное желание быть ещё ближе. Лишь оттого, что незыблемо ценил, не посмел очернить мать при прислуге безрассудным порывом. Однако путь неизбежно оборвался, двери покоев затворились, от слуг отгородив, — и Кёсем Султан очутилась в плену его рук. — Хватит, слышишь? — ладони сжались на талии. Падишах притянул её, отшагнувшую было, вплотную к себе. — Я твой сын, я! — беспорядочно касаясь Валиде всюду, чувствовал, словно наконец возвратил, вновь заполучил всю её. Вот так. Пусть хоть что-то за целый вечер будет правильным: она должна помнить именно его руки, именно его ласку. Его одного. — Баязиду ты не кровная мать… Ты моя мать! Султанша, оказавшись столь близко, наконец узрела: очи сына не полнились ни яростью, ни мщением — были озарены болезненной жадностью и отблесками завоеванного упоения. Она почти поверила, что может отдаться этим исступленным касаниям; почти поверила, что может насладиться пламенем, согревающим нутро. Почти поверила — там, глубоко внутри, борьба с собственной суть покончена. Но лишилась последних сил. Ощутив дрожь, охватившую матушку, Мурад крепко сжал холодную ладонь своей. Неужели стало дурно из-за него?.. Без слов поняв, что он заметил, Кёсем хотела было отвергнуть помощь, да разум настиг нестихающий гул, перед глазами ожидаемо темнело. Сын-повелитель, усадив её на тахту, сел рядышком. И пока тот не успел окликнуть стражу, дабы позвали за лекарями, слабо сжала его руку в ответ. — Нет. Не зови, — растерянно попросила. Он поверженно окинул взором её, совсем не здорово бледную, непривычно ссутулившуюся, с опущенной головой. Не зная, можно ли, нужно ли ей то, заключил в робкие объятия, намереваясь извиниться. И никак не ожидал того же в ответ, однако подрагивающие ладони, ледяные настолько, что оно чувствовалось сквозь кафтан, сомкнулись у него за спиной. Кёсем Султан обняла его. — Это из-за диабета? — падишах спросил ещё прежде, чем задумался, насколько ей плохо, раз зябнут руки. — Бывает порой. — Что… Что мне сделать? Как помочь? Ослабленная, она уже не могла сдерживать себя: тихонько накренила голову к его плечу. — Ничего, — горько усмехнулась собственным мыслям. — Прекратится. Скоро. — Я позову хотя бы Хаджи? В ответ всего-навсего оскорблённо покосилась на него; сил пререкаться не было. А ведь доселе переживала, что он вовсе перестанет воспринимать её как мать... Сильно сомневалась, как после такой ночи хоть что-то могло быть прежним. Но прежними оставались его объятия — надёжные и заботливые, безгрешные настолько, что от былых домыслов на душе стало совсем скверно. — Не говори об этом братьям-сёстрам. Мурад, ты ведь не сказал? — О чём? — О моей болезни, — тогда показалось ему отчего-то: Валиде имеет в виду не диабет. И лишь убедился, заглянув в жутко помутневшие от боли зелёные глаза. Разумом запоздало овладела беспокойная мысль. Её опалило жаром смущения от непредсказуемой решительности сына... Завидев, как скоро руки его разбираются с подолом платья, Валиде Султан плотно сжала губы. С трудом подавила ох, стоило ему порывисто коснуться её колен. Словно проверяя что-то, он поскользил ниже, и кожу пронзили мурашки. Она отчаянно повела головой вбок, прочь от пристальных глаз, не смирившись с осознанием, сколь близки они стали. Тепло его рук, рук родного ребёнка, казалось совсем привычным и невозможно необходимым, однако Мурад, неловко оправив ткань, отчего-то спешно вернул ладони на талию, так и не выпустив из объятий. Нужная догадка постучалась в сознание вместе с ощущением невыносимой стыдобы за себя: он наверняка проверял, не холодны ли ноги тоже. Конечно, отчего же ещё ему, почти напуганному, было забираться ей под платье... Обратив на него неверящий, по-прежнему замутнённый взор, нашлась в пугающем ощущении — каково заболеть от одного только взгляда на человека. Она ведь не отступала, несмотря на душевные муки, непринятие и откровенную невозможность сего. Что могло быть ужаснее? Чувства, сплетающиеся между ними, обернулись для неё смертельным недугом: не смея позволить себе пылко коснуться его могучей груди, провести любовно ладонями по плечам, шее, она силилась уничтожить в себе желание — и потому оно уничтожало её в ответ. Уже ломило тело, пробирала дрожь, а озноб толкал разум в марево минувшей ночи. Нельзя. Сделается ещё хуже. Он оказался прав, высказав тогда отвратную истину: она хотела его. Однако прежде желание не истязало остервенело, а теперь её душил стыд — неуёмный, беспросветный, словно нарочный. Словно что-то внутри вынуждало стыдиться, лишь бы не ощущать себя порочной женщиной, развратницей. Из груди вырвалось судорожное: — Мурад, — вымученно шептала, — сынок, — теперь напоминать том приходилось себе, а не ему. — Не смей никому рассказывать. — Не скажу, — бесполезное извинение встало комом в горле, прожигая, царапаясь. Быть может, то, о чём поведал Мустафе, и впрямь слишком личное, слишком тайное? Ведь, в конце концов, тайна сия принадлежала не ему одному. Он самозабвенно клялся ей, но отказался от своих слов каждым из поступков... Её слова тревожили не меньше. Чему суждено было прекратиться в скором времени? Султан начал смутно догадываться, о какой болезни эта упрямая женщина могла твердить, будучи в таком состоянии: уж не имела ли в виду их отношения? Несогласно вцепившись в материнскую ладонь, он заговорил несмело, затаив надежду, что страшно ошибся: — И ты! Ты не говори мне таких вещей, Валиде. Без тебя...всё без тебя не то. Не правильное. Знаешь? — В нашей близости нет ничего правильного, — усмехнулась она, безнадёжно, неверяще качая головой, — никогда не было, мой Мурад. Слабая улыбка померкла: сын притянул её ладонь к собственной щеке, трепетно выпрашивая касание. — Не важно, как правильно. Я хочу с тобой!.. Валиде Султан отдёрнула руку.

***

Побыть в одиночестве упрямо не удавалось. После ухода Мурада в покои к ней нагрянул Хаджи Ага. — Султанша моя! Как вы? Забывшаяся в душевных терзаниях Кёсем испустила тяжкий вздох, опомнилась. Значит, сын успел поведать другу о плохом самочувствии... Ну конечно. Её воля ничего для него не значила. Иного и не следовало ожидать. — Всё хорошо. Евнух, явно не убеждённый таким ответом, пуще распереживался. Тогда она похлопала по тахте рядом с собой, призывая сесть. — Нельзя же так. Нужно обратиться к лекарям, Султанша, — госпожа его словно и не услышала. — Странные вещи происходят в этой жизни, Хаджи. — Позвольте! Я желаю вам лишь добра. Затаённая обида наконец вырвалась на волю: — Потому первым делом счёл нужным доложить обо всём моему льву?! Он помнил, какова Кёсем Султан в истинном гневе — лишена последних человеческих опасений. И притворно понурил голову, ничуть не сожалея о том, что рассказал падишаху, завидев её на пути к покоям Силахтара-Мустафы. — Ради вашего блага, вы ведь знаете. — И впрямь во благо... — невесело усмехнулась. — Оно, однако, могло сложиться по-другому. — О чём же вы сокрушаетесь? Неужто не разделите со мной беды́? Но Валиде Султан неподатливо молчала. — Ты будешь рядом, Хаджи? Невзирая ни на что? — вопрошала с не ясным ему подозреньем. — Конечно! Мы с вами столько лет бок о бок. — Порой годы ничего не значат...не имеют веса перед тем, как уродлива правда. — Султанша моя, я ничего от вас не скрываю! — ага не подал виду, что догадался: она говорила о себе, себя же корила. — Конечно, — не ожидавшая того Кёсем вымученно ему улыбнулась. — Напомнишь мне с утра, что нужно отправить письмо в Ускюдар, хорошо? — В Ускюдар? В ваше имение? Султанша... — ужасался Хаджи. — Диабет. Дело лишь в нём. Правда.

***

Ночь, холодившая тело морозным дыханием, коварно подступала. Притянув одеяла выше, недовольно заворочавшись, Кёсем Султан ещё не оставляла попыток лечь с удобством — в затылок больно упиралась рукоять спрятанного под подушкой кинжала.

***

— Почему ты помогаешь им? — вырвалось неприязненно. Ответа не последовало. Как случалось до боли часто, он молчал, устремив взгляд в её сторону, но на неё саму не глядя. — Милая...милая моя, разве это помощь? Всему своё время. Они поплатятся. Залившись в резком довольном хохоте он шагнул ближе. И его почти бережное, зловеще медленное поглаживание щеки пробудило внутри отчаянную надежду. — А я? Я отплатила недостаточно? Мне нужно увидеть её! Нужно... Настаиваю. — Ты что-то путаешь, — взгляд просиял жестокостью, — не пристало тебе настаивать. Ты забылась! Давай: скажи мне это и извинись! Он отвернулся разочарованно, вознамерившись было сдержаться. Но не вышло. Порывисто развернулся, схватив её за шею, и ныне сам упивался тем, как пытается сдержаться — цепляясь за жизнь — уже она. Наслаждался ровно до тех пор, пока не расслышал глухие хрипы. — С первой… Поступал...так же?