Брайт, Гласс и очень много хуйни

Иногда бывает лишь один способ отвлечься от нагрузивших проблем — закрыть их таким количеством адреналина, что плохо станет. Бежать, убивать и кричать. Забавно: чтобы не отнять собственную жизнь, отнимаешь чужие. Этот принцип, простой и приземлённый, был тем, что удерживало Кондраки на земле. Проблемы? Убей их. Нельзя убить проблемы? Убей других и забудь о проблемах. Тонкая линия едва заметной траектории рассекла шею мутировавшего уебка, приглушая воинственный крик. Лезвие шпаги металось из стороны в сторону в почти полной темноте, то резко перемещаясь, то на секунду останавливаясь. Доктор, казалось швырял руку то вправо, то влево, расчерчивая воздух прямыми линиями. Аномалия издала последний хрип и упала, побежденная. Кондраки очертил ногой круг и развернулся к второму врагу, отступая на шаг и ровно на этом же радиусе рисуя окружность. Существо, выставившее руки вперёд, на мгновение ослепло, будучи испуганным, и Бенджамин не решился упустить момент: он сделал шаг влево, меняя позицию, и резко развернулся, набирая инерцию для удара посильнее. Что-то особенное было в его стиле фехтования — прямая спина, вечно развернутый к врагу корпус, небрежные движения, словно состоящие из одного усилия, запускающего их в цель. Кондраки не любил спешку, ведь в ней бы исчезла вся магия изящного превосходства. Монстр очнулся под шквалом атак и бросился вперёд. Не изменяя своей ленивой манере, доктор сделал два резких шага назад. Его движения то растягивались, то сжимались вновь — будто доктор резко отскакивал каждый раз, как замедлялся достаточно. Брызги крови бархатом обрамляли халат и старые стены, создавая на потёртых гардинах новый узор. Когтистые лапы, одна за другой, пролетели слева и справа от ученого, однако тот видел каждую мысль противника и за секунду до гибели перемещался в бок. И прежде чем существо нанесло новый удар, он вогнал шпагу глубоко в живот изуродованному старику. Отпихнув ещё живое, но уже близкое к кончине тело, Кондраки взглянул на него и усмехнулся, словно разрывая собственное лицо. Он сделал это точно так же, как и Клеф. Он теперь копирует этого урода. Отвратительно. — Конни, Конни... Как я посмотрю, ты замечательно справляешься со своей работой, — с невидимой улыбкой поговорил голос за спиной. Стиль Клефа совсем иной. Если в случае короля бабочек это размеренный вальс, то Альто мечется между жанрами, попросту подбирая ритм поудобней. Он кружится в бесконечном танго, меняя скорость и полностью отдаваясь происходящему безумию: четыре коротких выстрела — четыре коротких шага назад, перезарядка — удар прикладом. Он резко отскакивает и чередует пули с резкими скачками в стороны, имитируя лучший гитарный запев. Он врывается в эпицентр событий и и резко крутится, собирая дробовиком все, что попадется у него на пути, отдаваясь брейкдансу. Он просто веселился, не прикрываясь правилами и честностью. И где-то в глубине души Кондраки хотел быть таким же, однако его держало нечто очень важное, вроде обязанности следить за этим ходячим безумием в шляпе, столь удобно скрывавшей третий глаз. И потому он мерно считал про себя: "Раз, два, три. Раз, два, три." — Не висни на мне. Я тебе не носильщик, урод, — почувствовав тяжесть на спине, сквозь зубы пробормотал Бенджамин. — Да ладно, Конни, ты же у нас самый-самый-самый лучший парень, способный подставить плечо. — Пизди больше, и я тебе укулеле об голову разъебу. — Ну Конни, — чужие руки обвиваются вокруг шеи Кондраки, и он прекрасно понимает, что не может их сбросить. Они словно оковы, навешенные блядским советом, и как бы не хотелось пристрелить уебка, было просто нельзя. Нельзя оттолкнуть, ведь на все слова о ненависти Клеф лишь больше заводится. Нельзя бросить, потому что сдерживание этого мудака — прямая обязанность Бенджамина. Нельзя игнорировать, ведь тогда кто-то нужный фонду обязательно сдохнет в ближайшие минуты. Рой бабочек, осевший на стенах, медленно менял собственный окрас. Вообще его тут не должно было быть, однако он тут был. Просто потому, что хотел. Здесь, в отсыревших катакомбах, в условиях, в которых даже человеку отвратительно находиться. Просто потому, что рой, как и Клеф, хотел быть с Кондраки. Все вокруг Кондраки делают то, что они хотят. Кроме самого Кондраки, конечно. Насекомые медленно заполняли пространство, наливаясь мягким голубоватым светом и разливая слабое свечение повсюду, прямо как те палочки, сломав которые, можно было запустить реакцию и получить немного освещения. Они садились на окровавленную шпагу, на дробовик, на людей и делали бесконечную темноту вокруг ещё глубже, создавая слабый ореол. Клеф откровенно повис на Кондраки, пусть уже и заткнулся, однако Бенджамин мог чувствовать его дыхание, его широкую улыбку. Сложно было назвать чувства доктора к нему ненавистью — нельзя ненавидеть того, кого понимаешь. Но и любить подобную тварь было невозможно, так что король бабочек был где-то в середине, обременённый безразличием. И все же, брошенного всеми Клефа было даже немного жаль. Бенджамин глубоко вздохнул, выбирая слова, и наконец произнес: — Заебал.