Залёт

      Для практики нас отправили на медкомиссию. На улице конец октября.       Климат у нас мягкий, но от повышенной влажности ветер пробирает до костей. Кхе… в моем случае до косточек.       Слетал до поликлиники, попихались в коридорах с однокурсниками и всё, свободен, как «птиц», до птицы не дорос, в полёте! Домой, домой, жрать охота, прям кабана заточил бы за присест.       В съёмной квартире тепло. Хорошо, что у меня предки мировые, любят своё родное недоразумение. Я не капризный, но в общаге не захотел проживать, так, между словами обмолвился про съём хаты. Зато никто из-за плеча не смотрит чем занят. Да и люди чужие, не то, что бы я боялся, но бережёного бог бережёт! Квартира однокомнатная хрущёвка, но мне в ней уютно. Сам себе начальник и мочалок командир!       Фух… наелся от пуза, что-то я какой-то пузан стал, вечно жрать и спать хочется. Скоро зима, впадаю в спячку.       С летнего похода прошло четыре месяца и всё время мне снится красивый мужик с глазами цвета электрик. Может я того, голубой как небо? Цвет настроения синий, тьфу, лезет всякая абракадабра на язык. И всё же, к чему мне снится этот, даже не знаю кто? И чувство, что он мне очень дорог. Как может быть кто-то дорог, кого ты не знаешь? Что за хрень творится? И посоветоваться не с кем, уж не с Костей точно. Может с мамой… у-у-у… тоже страшно. Ай, посплю, не буду парить себе мозг. — Я подумаю об этом завтра, — пропел себе гнусавым голосом и завалился на диван. Нащупал пульт, врубил волшебный даритель шедевров маркетинга, рекламы — телевизор и под бубнёж канала «History» вырубился.       Вижу сон, я на берегу реки раскинув руки, подставив лицо солнцу кричу: — Я твой, Мар!       Чувствую, что он там у меня за спиной, поворачиваюсь и погружаюсь в цвет электрик. — Ты звал, мой единственный, я пришёл.       Раскрывает для меня свои объятья, я делаю шаг и тону в них. Я там, где мой дом.       Дёргаюсь от слишком громкого рекламного ролика, сон маячит на задворках памяти, а у меня чувство, что что-то отняли, но не могу поймать ниточку, чтоб потянуть.       Как обычно отмахиваюсь и иду на кухню. Танцую у открытой дверцы холодильника, дёргаю пятой точкой и грызу сардельку, не вылезая из нутра морозильного шкафа. В ход идёт и сыр, и укроп, и кефир с помидоркой. Захлопываю дверку, прихватив полукопчёную и да… сыроче-ек. Аж слюнки текут. Чайник на плиту, сажусь к окну и смотрю на мерзопакостную погоду.       В таком формате проходят три дня.       После очередного обжорства подхожу в прихожей к зеркалу, я как будто новым взглядом себя окинул. Черты лица стали ещё мягче, вроде ещё нежнее стал. Ну нет во мне брутальности и волосатости, я даже ни разу не брился! Вот почему я не в батю?       Задираю майку, смотрю на грудную клетку, глаза цепляют чересчур тёмные соски и будто увеличенные, вроде бы другие были, перевожу взгляд на живот. — Бля, что ж это такое? Нажрал пузо! — вздыхаю своему отражению.— Вальдема-а-ар… — спасибо мамочка, где только отрыла столь «мерзячее» имя. Друзья-то кличут Валькой. Валька, как есть Валька…       Из зеркала на меня смотрел рыжий одуванчик. Волосы настолько курчавые, даже на пробор не распадаются. А стричь попробовал, так, блин, вообще заморыш. Друзья поржали, обозвали куклой общипанной. Ну, да… на девчонку похож, на маму. Нацепил ободок, убирая свои рыжие пружины от лица. — Да… ухи-и, по другому и не назовёшь эти лопухи, хорошо не огромные, так, чуток торчат. Ха, зато у меня брови красивые! Изгиб, как крыло чайки! И цветом соболя!       Бля! Какое, нах, крыло… какой соболь?! Во меня несёт… Ты неси меня река-а-а… тьфу… «Хм… а глаза… да… глаза лучше бы какой бабе. Ресницы густые длинные, загибаются на кончиках и все это великолепие окружает голубую радужку.» — Такие если накрасить… Да, чтоб тебя! Чё, за хрень у меня в голове?!       «Нос маленький, без веснушек, чуть вздернутый, пожалуй нос ничего так.» — Оставим. Ну, губы… — надуваю свои губёшки, — на куриную жопку не похожи, — растягиваю в милашную улыбку, — лук Купидона!       Отклоняюсь от зеркала, кручу головой слева направо… «Кожа чистая, без прыщей, не то, что у соседа снизу, у него не рожа, а сплошные заснеженные горы!» — Блин, ну ухи всю картину портят, одуван лопушистый из семейства Мушкиных. Шея тоненькая, ручки, ножки веточки, рост полтора метра, ага, с кепкой, в прыжке на табуретке.       И пузо-о-о… — Да от куда ж ты взялось? Мне всего двадцать лет и уже брюхо! Какой-то мутант с шариком!       Моё самокопание было прервано телефонным звонком. — Алло-о-о… — протянул томным голосом. — Добрый день! Вальдемар Мушкин?       Морщусь от звучания своего имени и фамилии, «насекомная», продолжаю блуждать в своих мыслях. — Алло? Вы меня слушаете? — Да, да! Я Вальдемар Мушкин, слушаю, а вы кто? — Вы комиссию проходили? — Да. — Так вот, дама, что сдавала анализы и делала ренген, передайте, ананимщице, что ей нужно встать на учёт в женскую консультацию. — Какая дама? Какая консультация? Ничего не понимаю… Может анализы перепутали? — Нет, совершенно точно. Мушкин? — Да… — Вальдемар? — Ну… — Так вот, мы тоже думали, что путаница произошла, всё перепроверили. Ошибки нет. Ваша подруга беременна, в следующий раз пусть под своим именем ходит по врачам. Задала нам головную боль! На этом прощаюсь.       Заторможено слушаю гудки, отнял трубку от уха, тупо на неё посмотрел, на своё отражение…       ПУЗО-о-о… — Какой, нахуй, беременная, берме…беременный… — произношу на выдохе…       И падаю на пол.       А, как хорошо погуляли четыре месяца назад на природе… шашлык… водяра… пиво… и летающая тарелка?!       Как я мог забыть?