Прошлое уже рядом

— Лес, — тихо выдыхаю я, пытаясь забыться в своей мантре и справится с внезапно навалившимся приступом тревоги. Уже давно я не чувствовала такого волнения, хотя все и идет по плану. Чудесный мир, где нет денег. Соответственно, нет скупости, нет воровства и бедности. Наверное, примерно так представляли нашу современность ученые прошлого. Как постоянно всем вбивают в головы еще с младенчества, а затем учат в школе: около ста пятидесяти лет назад люди совсем погрязли в войнах, ужасающих своей масштабностью. Как известно, зачастую войны были как раз таки из-за денег: одно государство всегда было должно другому круглую сумму с парой десятков нулей. И вот величайшие умы прошлого, эти гениальные ученые, нашли выход, который бы устроил всех, они нашли альтернативу бумажкам и кусочкам металла — деньгам. Воспоминания. Сейчас, спустя полтора века после этой реформы, я даже представить себе не могу, как можно было зависеть от чего-то столь материального. У меня в голове не укладывается, каким образом люди начали не просто быть подчинены культу денег, но даже воевали ради них, умирали из-за их отсутствия, убивали, чтобы разбогатеть — немыслимо. Другое дело воспоминания: эта валюта никогда не упадет в курсе, ее не надо перепечатывать через какой-то промежуток времени, она не тускнеет и не портится. Идеально. Однако у любой гениальной идеи есть свои минусы. У этой главным недостатком стала потеря личности. Чем больше воспоминаний ты отдаешь за еду, воду, услуги и просто жизнь, тем сильнее меняешься, твое внутреннее «я» теряет индивидуальность и первоначальную самобытность. Истинный ты постепенно канешь в ничто, тонешь в трясине неизвестности и чужих ложных воспоминаний. Видимо, это не стало весомым аргументом для ученых. Долгие десятилетия, полные войн, боевых действий и вечно завывающей за окнами сирены «Уважаемые граждане, убедительная просьба не выходить из дома», они изобретали способ извлекать, транспортировать, хранить и помещать обратно в голову воспоминания. Долгие десятилетия тщетных попыток и  смерти тысяч людей и животных в ходе экспериментов смогли-таки дать результат в виде мемо́рии. Для обычных тружеников, впрочем, это не имеет весомого значения — они и до этой системы пахали как лошади, и после нее. Если раньше они получали несколько бумажек, то сейчас — воспоминаний. Причем самое интересное заключается в том, что работодатели не отдают в качестве заработной платы компрометирующие или по-настоящему важные воспоминания, на которые можно было бы жить долго, сытно и припеваючи. Хоть это и логично, ведь никому не надо излишнего внимания к себе, но от этого не менее печально. Они отдают преимущественно ничтожные моменты, вроде покупки в детстве котенка или катания с друзьями на горке. На рынке и в магазинах за такие воспоминания много не дают, зато вполне хватает на полуголодную жизнь. Те же, кто работает в самых верхушках правительства, безбедно живут за счет городов, оснащающих и спонсирующих их всем необходимым: продуктами, предметами первой необходимости, медикаментами, одеждой, мебелью, словом — всем. Я встаю с постели, укрывая полусидящего на ней мужчину одеялом. Моя семнадцатая жертва. Думаю, в прошлом, сотни лет назад, жертвами называли лишь намеренно убитых людей. Однако я уверена, что потеря важнейших воспоминаний намного хуже, чем смерть. Тебя не просто убивают с твоими прежними убеждениями. Тебя стирают. Подхожу к своей сумке, лакированные бока у которой очень поцарапаны от того, что я вечно задеваю ею все косяки и углы. Одна ручка уже дышит на ладан, давно пора было ее подшить. Хоть с виду сумка не большая, но в нее помещается все, что мне необходимо, даже остается куча места. Засовываю руку и ощущаю под пальцами что-то липкое: мой украденный из столовой внизу бутерброд со сметаной, который я, как могла, завернула в кусок пленки, видимо, оказался на свободе. Достаю руку и смотрю на запачканные в сметане пальцы: «Точно бутерброд!» — думаю я. Брезгливо вытерев сметану об край кровати, я буквально через секунду понимаю, как опрометчиво поступила. Теперь только дурак не сможет догадаться, что именно я конфисковала воспоминания мужчины. Если быть точнее, собираюсь конфисковать. Бросаю тревожный взгляд на укрытого одеялом толстяка, оттирая быстрыми движениями сметану с матраса. Его лицо такое умиротворенное, спокойное. Небольшая щетина немного скрывает второй подбородок. Ест он, в отличие от вечно полуголодной меня, точно неплохо. Отвратительный верум. Вновь пытаюсь вслепую нашарить в сумке нужную мне вещь. Пара секунд и я ощущаю холод металла под подушечками пальцев. Достаю меморию — кусок железяки квадратной формы с несквозным отверстием посередине, в котором хранят воспоминания, как в давние времена деньги на картах. Не успеваю округлить от страха глаза, как тут же успокаиваюсь: мой указательный палец попал прямо в центральное отверстие устройства.  Забудь я нанести специальный клей, полностью покрывающий тонкой пленкой бороздки отпечатков пальцев, жертвой стала бы я. Весьма прозаично. — Что, сладкий, готов попрощаться со своими воспоминаниями? — я с ожесточением, но в то же время с аккуратностью хватаю верума, одного из стражей правопорядка, за щеки и сжимаю их, как если бы он ответил «Да». Снотворное, которое я предусмотрено подсыпала в кофе, действует недолго, поэтому играться времени нет. Убираю край тонкого одеяла, больше похожего на простыню, и беру палец мужчины. Грязь под ногтем и кровавые заусенцы на нем вызывают у меня отвращение: хоть я и живу впроголодь, но внешний вид стараюсь поддерживать опрятным, ведь вынуждена в связи  работой. — Воспоминаний куча, а мозгов — ни капли, — с раздражением шепчу, когда палец верума не входит в отверстие. — Разожрался до невиданных размеров. Аккуратное отверстие ровно посередине мемории почти везде имеет стандартный размер. Хотя, как я знаю по слухам, в некоторых особо элитных ресторанах официанты приносят для оплаты сразу несколько меморий с разным размером отверстий: как раз для толстяков, как этот верум. Спустя долгую пару секунд мне удается закончить начатое — палец в мемории. Тело мужчины слегка дергается, но я крепко придерживаю устройство и его руку. Не успеваю бросить взгляд на запертую хлипкую входную дверь, как верум резко затихает. Все. Теперь он не вспомнит ни важных рабочих моментов, ни информации, которой владеют всего десятки из миллионов людей. Через шесть минут он должен очнуться. Его не смутит дыра в воспоминаниях, ведь он даже не поймет, что эта дыра есть. Через несколько часов он пойдет на работу, даже не помня, где именно работает. Некоторое время им будут двигать мышечная память и подсознание, однако отсутствие воспоминаний станет понятно всем максимум через полдня. Как всегда, у меня есть меньше суток, чтобы покинуть город. Беру меморию и с величайшей осторожностью кладу ее в самый дальний карман сумки. Устройство вряд ли выйдет из строя от лишнего удара или толчка, но аккуратность никогда не помешает. Осталось пять минут. Бросаю торопливый взгляд на укрытого верума. Я не положила его руку обратно под одеяло, поэтому она безжизненно свисает с кровати, почти касаясь пыльного пола. Краем глаза улавливаю, как едва заметно дернулись его веки. Надо торопиться, иначе я рискую быть застигнута врасплох с верумом без сознания и заполненной ценнейшими воспоминаниями меморией в сумке. Перед тем, как наконец покинуть место преступления, пару секунд рассматриваю себя в зеркале: слегка встрепанные волосы, безупречная улыбка на лице и немного задравшееся короткое платье. Расправляю на бедрах несуществующие складки ткани и провожу ладонями по макушке — идеально. Ночные бабочки всегда должны выглядеть идеально. Даже если они и не являются ими в полной мере. Закидываю на плечо сумку и грациозным движением открываю дверь. Хоть стараться не для кого, у стен есть глаза. Эти глаза всегда покажут все, что ты скрываешь. Четыре минуты. В животе стягивается неприятный узел, когда я вижу, что охранник, вальяжно закинувший ноги на стойку ресепшена, не спит, как я надеялась. Делаю едва заметный глубокий вдох и вновь растягиваю губы в улыбке. Покачивая бедрами, прохожу мимо него, втайне надеясь, что его больше заинтересуют мои ягодицы, а не то, почему я ухожу из отеля не днем, как обычно делают ночные бабочки, а ранним утром.  — Куда направляетесь? Может, составить вам компанию? — его любопытство все-таки берет верх над инстинктами. Я останавливаюсь на полпути к выходу и бросаю ему через плечо: — Нет, благодарю. Сегодня я достаточно была в компании, — «почти таких, как ты» добавила я про себя. Три минуты. В лицо ударяет прохладный ночной воздух. Скоро в нем будет присутствовать терпкий аромат черного кофе из соседнего кафе и свежих булочек из пекарни. Скоро… когда я буду уже за несколько десятков километров от этого места.