Прошлое уже рядом

Через пару минут, когда начинают появляться первые тени, я встречаю Марка. Он выглядит обеспокоенно: ходит от одного угла дома до другого, отбивая по мощеной дороге дробь, его всегда прямая спина превратилась в вопросительный знак. — Готово, — я не подаю вида, что увидела, как он вздрогнул и резко выпрямился. — Все прошло гладко? — Разумеется. — Отлично, пойдем, — я на секунду ловлю взгляд его темно-коричневых глаз. В предрассветном сумраке они похожи на две иссиня-черные точки. В них нельзя прочитать ни одну эмоцию. Поворот за поворотом, мы достигаем пристани. Интересно, сколько Марку придется отдать: одно важное или пару мелких воспоминаний? — Там лавка, до отправления еще час, давай посидим. — Конечно. Ни слова. В очередной раз. Дежавю накрывает меня с головой. Буквально месяц назад мы сидели так же, на лавочке, около пристани, только совсем в другом конце страны. Прижимаю к груди сумку, стараясь хоть как-то укрыться от ледяного ветра, дующего с реки. Ноги и руки покрываются мурашками, когда Марк набрасывает мне на плечи свой пиджак. — Спасибо, — странный прилив его заботы не пугает меня, но настораживает. Раньше он лишь с безразличием смотрел на тихую гладь воды, полностью игнорируя мое присутствие. Что же изменилось теперь? — Почему так долго? — Марк, как и прежде, смотрит на реку, в то время как я в очередной раз не пойму, к чему именно относится его вопрос: к нашему делу или задерживающейся лодке. Я решаю ответить просто и нейтрально: — Без понятия. — Ты точно не забыла меморию в номере? — очередной намек на мою неопытность. — Поздравляю. Марк приподнимает одну бровь, отчего у него появляются морщинки на носу, и смотрит на меня: — С чем? — Ты вновь попытался поднять свое эго при помощи унижения другого человека. Поздравляю с тем, что тебе вновь это не удалось! — я ставлю сумку на лавку и наклоняюсь якобы завязать свои туфли, при этом намеренно роняя пиджак на мокрую и грязную дорогу. — Ой, я нечаянно. — Ты точно уверена, что мне не удалось? По-моему, ты глубоко раздосадована моей шуткой, — он аккуратно поднимает запачканные пиджак, вытаскивает из его карманов какие-то бумаги и перекладывает все это в карманы брюк. Я молчу, признавая поражение. Он опять смог вывести меня из себя. Только ему одному удается своими ничего не значащими, но не менее колкими фразами вызвать бурю негодования в моей душе. Временами моя работа кажется мне особенно тяжелой именно из-за того, что мне приходится скрывать свои истинные чувства. Каждый раз перед тем, как усыпить или вырубить очередную жертву, мне необходимо наладить с ней контакт, много общаясь. Однако это безумно тяжело, когда ты всем сердцем ненавидишь этого я человека: то, кем он является, кем работает, как живет — все в нем. Вот уже семнадцать раз я смогла подавить ненависть, зависть и презрение, вспыхивающие в моей душе только при одной мысли о заданиях. Семнадцать раз… но ни разу не пропустила мимо ушей колкостей Марка. Быть может, так сказывается наша вынужденная привязанность друг к другу. Так или иначе, мы зависимы от решений каждого из нас: он отвечает за мою безопасность и сохранность драгоценной мемории, я же — за выполнение самого процесса «убийства», забора воспоминаний. Если бы кто-нибудь сказал мне год назад, что я буду искусной грабительницей, ни за что бы ни поверила, ведь в детстве я была настоящей максималисткой: если быть хорошим, то абсолютно во всем. Если быть плохим, то до глубин сознания. Со временем и горьким опытом я осознала ошибочность такого суждения. Быть полностью белым или абсолютно черным невозможно. Жизнь не является однотонным полотном. Но также я поняла: быть зеброй тоже не выход. Черное, белое, черное, белое. Мои действия можно было бы описать только как излишне импульсивные. Поэтому самым верным и надежным вариантом, по крайней мере, для выживания, стало быть серой, превратиться в нечто среднее между белым и черным. Нечто стабильное и такое, как все. Не выделяешься — выживаешь. Слишком пестришь — откладывай воспоминания на гроб. Выскочки никому нынче не интересны, хотя были ли интересны когда-либо вообще? Жизнь ломает всех. По-разному, но ломает. — Пришел, — Марк бесстрастно поднимается с лавки и, даже не оглядываясь на меня, идет к причалу, где нас уже ждет лодочник. Я хватаю сумку, за которую буду отвечать своей головой, если что-то пойдет не так, и быстро шагаю за напарником. Солнце уже начало выглядывать из-за горизонта, но, к сожалению, пронизывающий до костей ледяной ветер еще не сменился на приятный теплый бриз. Кончики пальцев и нос уже начало показывать, а глаза совершенно высохли. Разлеплять веки становилось все труднее, когда мы, мерно покачиваясь на волнах в лодке, приближаемся к пристани на другой стороне реки. Двое суток без сна давали знать о себе, а мурашки переросли в неприятный озноб. Солнце в зените, а однообразный пейзаж сменяется видом на набережную с высокими зданиями, отражающими свет своими стеклянными боками. — Что теперь? — спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ. — По плану. Я опускаю руку в воду, студеная вода приятно ласкает, пальцы немеют от холода, но я продолжаю держать руку в ледяном омуте. Минута за минутой, пока нестерпимое жжение не перерастает в онемение. Тогда я вытаскиваю ее и смотрю на белую кожу, волоски на которой встали дыбом. Затылком чувствую, как Марк смотрит на мое странное действие. — Ты любишь сметану? — я резко разворачиваюсь и впиваюсь в него стеклянным взглядом. Чего-чего, а этого вопроса он точно не ожидал. Единственная фраза, и его непроницаемая маска покрывается едва заметными трещинами, через которые можно заметить осколки души. — Да, — Марк берет себя в руки и отворачивается, опуская голову себе на грудь и глубоко вдыхая.