Хочу убить свои обиды

В неизвестный год двадцать первого века серый снег покрывал спокойной скатертью многоэтажные высотки и низенькие домики, в которых давно протекает старая крыша, сделанная на скорую руку в 50 года прошлого века, в которых, может, и виднелась историчность, но ее толком то и не было. Застенчивое солнце не часто показывалось людям, а как только выходило из-за горизонта, то старалась быстрее убежать в свою теплую коморку ближе к пяти-шести часам дня, оставляя улицы в темной пелене. Такие улицы освещали частые фонари, лампы, свет от уличных экранов, гирлянды на Новый год в более-менее больших городах ближе к центру, а у окраин или пригородов источников света было мало. В маленьких городах люди довольствуются одиноко стоящими и иногда неисправно моргающими каждому прошедшему столбы, молящих, чтобы их наконец-то починили. Но не свет играл главную роль в образовании этой атмосферы, а родные серые панельки. Эти конструкции, которые могли строится за 3 дня, уже стали такими близкими для каждого жителя России, а если вы с маленького города, то они кишат и не дают продохнуть новым высокоэтажкам, которые были бы хоть больше пяти этажей. И несмотря на поток времени, словно монолит, покрытые снегом спокойствия, который, возможно и заставлял время не течь в этих местах, оставляя эти коробки навечно на своих местах с тем же вечной тусклой монотонностью в оттенках дома. А может, это не спокойствие, а скука? Вот помню, что еще вчера я, будучи маленьким мальчиком, беззаботным и веселым, ехал в садик на метро. Его путь состоял из примерно 8 станций и одной ветки. За пятнадцать лет ничего не изменилось, лишь пару новых станций освежили подземку. Карта планируемых станций все стоит и стоит, повешенная на стене, забытая чуть ли не каждым, но я очень люблю думать, что бы я сделал, имей я власть. Насколько бы сильно я бы смог преобразить город развитым метром, затрагивающем все районы города. Как бы преобразил его, несмотря на все преграды, и как бы я был почитаем за это. Как тщеславный подросток с синдромом восьмиклассника, иногда составляешь мечты, которые никогда бы не сбылись, то ли от абсурдности, то ли от твоей же лености, стеснительности или скуки. Так может, это не скука, а боязнь чего-то нового? Такое ощущение, что ничего не меняется в мире, а меняться самому время дано слишком мало, ну или мне так кажется. Хочется, одновременно попивая кофе сутра, делать дела на сто дней вперед, а то и двести. Хочется, читая новости, заодно читать пару книг, мигом их конспектируя и запоминая навсегда пусть и не весь сюжет, но хоть какую-то его часть, даже самую незаметную, как характер того самого друга главного героя. Вот задумываешься иногда, что жизнь скоротечна, но доход считают годовой, кредиты считают по годам, повышения ждут годами. И такие большие расстояния между событиями меня пугают, ведь для кого то год – это целая жизнь, пусть и не сильно отличающаяся от прошлогодней. Мою голову одаряет за день много похожих мыслей, но одна держится там уже очень долго - я скоро умру. Иногда меня посещали сомнения, что так произойдет, но сейчас я уверен в этом. Любой, пусть даже самой дурацкой смертью, но я покину этот мир. А всего лишь пару лет назад я мечтал, что стану всемогущим спасителем мира, коего прихода ждали все страны мира, а сегодня я уже размышляю, как планета захочет избавиться от меня, чтобы я не изменил все к лучшему, создав вечный покой в мире, а потом превратив самое короткое метро в мире в самое прекрасное и невероятное чудо света, которое бы с шести до часу ночи возила бы людей на работу и домой. А может это не боязнь чего-то нового, а тревога? Точно, тревога…Как я сразу не понял, что все произошло из-за нее. Кто ж знал, что моя совсем тихая жизнь превратиться в ежедневное ожидание небесной кары, как парня из армии. И мой маленький городок это подтвердит. Он чувствует, что я приехал из большого места, где течет большая река, но хотел бы подружиться с городишком N, остаться с ним на долгое время, остаться под его снежным покровом. От таких философствований голова гудит, руки без перчаток мерзнут, зарядки на телефоне меньше, а желудок просит есть. Увы, сейчас я в силах исправить только одну свою проблему. Именно поэтому молодой человек направился к ближайшей столовой, в которой до этого не был, где заказал самый простой супчик и еще что-то на второе. Он думал оплатить все это через систему бесконтактного платежа на телефоне, но поскольку в городишке N похожих телефонов было от силы пару штук, расплатится он не смог, ведь не привык он еще к тому, что все не так, как на большой земле. Женщина у прилавка неодобрительно посмотрела на индивида, кратко ответив «только наличными принимаем», отчего у парня с ней завязался спор. Видимо, обоим нравилось доказывать неправоту противника, поэтому при появлении иного посетителя, они утихли, а парень наскреб на оплату, но немного не хватало. Продавщица лишь снисходительно забрала горстку монеток и купюру, мельком их пересчитала, одобрительно кивнула в ответ, после чего, удалилась на кухню. В зале было 6 столиков, и все пустовали, пока один из них не занял посетитель, а за другой присел парень. Он выбрал место у окна, чтобы посмотреть на слабый снег по ту сторону стекла. Так же ему казалось, что от снегопада видимость все ухудшалась и ухудшалась, поэтому часок другой он думал посидеть тут и подумать о чем-нибудь приятном, не пользуясь телефоном, поскольку тот от морозов почти разрядился. Точно, большой город…Он так отличается от этого маленького N, где жителей, как в одном моем районе, или даже меньше…И все, что у меня осталось, так это современный телефон. Несмотря на то, что в этом городе я лишь пару месяцев, они уже превратились в годы, и состарили меня быстрее, чем отеческий дом. Может, это еда виновата, или работа, или погода? А может, одиночество? Точно, может это не тревога, а одиночество? А что если… И его мысли, точно которые были готовы приоткрыть познание читателя, были прерваны звоном колокольчика, которым продавщица дала понять, что заказ готов. Супчик был сносным, хоть и пересоленным. А вот на второе – пюрешка с котлеткой, истинные изыски российской глубинки. А на попить – чай. Словно в школьную столовую попал, никак иначе… И на вкус примерно такой же… Интересно, мать сколько платила за школьные обеды? Больше чем я сейчас или же примерно столько же, ведь за свою цену этот обед очень демократичен, особенно если учитывать, что за суп я бы дал пол его цены, за пюре полную стоимость, а за котлетку я бы отдал раза в два больше. С каждой ложкой теплого супчика молодой человек все больше чувствовал уют помещения, словно снова пришел домой после тяжелого дня, а там тебя уже поджидает то, се, второе, что-нибудь вкусное… Тогда мать создавала тепло, а теперь воспоминания о ней и доме делают теплее сердцу. «Эх, как же хорошо было тогда», - тихо произнес парень, облокачиваясь на стуле, сложив ногу на ногу, и, неспешно попивая чай, он так же продолжал мечтать. Видимо, долька ностальгии и мечтательности нахлестнула на него сегодня, от чего ему грустно и приятно одновременно. Можно сказать, он впал в меланхолию. После еды ноги несли его в непонятном направлении, но куда же ему еще идти после еды? Либо домой, либо на рабочую смену, но оба варианта не верны. Он решил заглянуть в аптеку. Немного приоткрыв старую скрипучую дверку с промокшей надписью «открыто», уже не первый раз там закупаясь, он вышел буквально через минуту, закрывая внутренний карман на куртке со, скорее всего, товаром. Он пошел дальше, жадно вдавливаясь лицом в теплую часть воротника, отчего район рта и носа были в тепле, а глаза страдали от холода и порывов легкого зимнего ветерка. Хоть пуховик его выглядел дорого, но с виду парень не выглядел, как «городской». Местная редкая слякоть уже запачкала его обувь нужным образом, а ветер всегда исполнял приказы госпожы Зимы, заставляя людей дрожать от холода. Кстати о зиме. У нее сегодня был отпуск, и она не морозила своих рабов сильнее, чем хотела бы. Ведь разве не одно удовольствие каждый день заставлять людей одеваться теплее, больше ценить тепло, а после того, как они приходят домой или в любое помещение, выслушивать ругательства и проклятия в сторону зимы и холода. Хотя все это являлось для нее комплиментом, отчего та, немного отдохнув, начнет дуть и морозить еще сильнее. Дорога до дома оказалась недалекой. Пред парнем предстала старенькая и побитая сталинка, неудачно покрашенная в светло-зеленый. И пусть по зданию было видно, что оно явно старее многих его жителей, но от него веяло какой-то странной свежестью, которую не имеет ни один дом в округе. По соседству с ним стоял его младший брат, который явно был построен раньше, и этажей в нем было больше, целых три. Но не было в нем той мнимой изюминки в цвете покраса. Тот имел обычный красный характерный для сталинок цвет, отчего он не привлекал ничье внимание. У крыльца тот сначала покосился направо, налево, потом снова направо. Не торопясь трясущейся рукой достал ключ и открыл входную дверь. Сразу повеяло местным теплом и запахом. Но не дайте себя одурачить: подъезд имел темно-серый цвет, на стенах частые надписи и граффити, которые жильцы не стремились убирать, номера телефонов сомнительных контор, теги и просто знаки больше делали из подъезда местную версию берлинской стены. На потолке висела одинокая тусклая лампочка, которая часто мерцала и громко гудела. Двери квартир донельзя старые и выжженные, звонки часто не работали, а обугленные ручки вообще отталкивали желание к ним прикасаться. Совсем не понятно, кто бы стал жить в этих трех дверях первого этажа. Но все менялось, стоило только подняться на второй этаж – невероятная чистота, хотя стены были окрашены во все тот же серый цвет. И в этой чистоте было две двери – одна матово-черная с белой римской цифрой «4», а та что подальше в проходе была деревянная и очень старая. Номера на ней не было, а лишь тоскливо висел небольшой деревянный крест с распятым на нем Иисусом. Так же пред ней странно и как то раздробленно менялась плитка, словно бывший хозяин сначала ее менял, решил это дело быстрее закончить и очень грубо так разложил плитку. Послышались в подъезде шажки, которые привели парня прямо к двери с крестом. Он по обычному оглянул его, затем открыл дверь. Крест его невероятно пугал, и время от времени парень задумывался убрать его, но всегда что-то останавливает его: либо кара божья настигнет его сразу после сие действия, либо крест этот защищает квартиру от злых духов. Разбираться нет желания, поэтому пусть висит. Гостей нежеланных явно не будет. Квартира выглядела очень пусто: в холле старая тумбочка, зеркало с отколотым верхним правым углом, две пары темной обуви, куртка и штаны на единственном стуле. Туалет и ванная совсем находились в ужасном состоянии. Мох и ржавчина покрывали все дальние уголки этих помещений, а в ванне даже где-то задевало края древней малюсенькой чугунной ванны, забившейся где-то скромно в углу. Кухня тоже не вызывала восторга – она была раза в два меньше обычной (6к.в.), весь интерьер разваливался от любого лишнего прикосновенья, а холодильник представлял из себя советский кусок камня, который невозможно открыть без того, чтобы по нему разок не ударить. Только небольшой стол в углу с табуреткой как-то заполняли ее. Лампочки не было, а освещал кухню обычно натуральный свет, а вечером там никто не ел. Главная и единственная комната тоже не отличалась размером. Старый книжный шкафчик ростом метр пятьдесят, стульчик, кофейный столик без ножки, найденный на улице, окошко у столика с видом на дворик, и матрас с тонкой подушкой наполняли это пространство пустых серых стен. Еще в каком то углу незаметно спряталась розетка, у которой парень иногда сидел с телефоном. Еще иногда они перечитывал книги, оставшиеся от старых хозяев. К примеру своего любимца – Тома Сойера парень знает чуть ли не наизусть, может часами цитировать его из-за бесконечных перечитываний. «Вот бы Марк Твен выпустил новую часть» - иногда грустно скулил парень. Самые интересные он оставлял в шкафчике, от силы их было штуки 3, а остальные использовал как ножку для столика. Обычно туда входили всякие советские брошюрки и прочие скучные книжки. Интернет у него появлялся очень редко. Около гигабайта в месяц получалось у него добыть в этом захолустье, и тратил он его чтобы либо скачать новую игру на телефон, либо же что-то почитать. Можно было бы его установить, но эта местность совсем не ловит сигнал. И вот вновь, окутавшись в пуховик и штаны, тот задумчиво сидел у окна и, иногда подрагивая от холода, попивал сладкий чай и говорил: «Как же я люблю свободу».