나비 문신 / Татуировка бабочки 🦋

      Тупая, пульсирующая боль в голове была первым, что я почувствовала. Затем резкий спазм внизу живота, заставивший меня тихо застонать. Воздух был густым, пропитанным сыростью и чем-то затхлым, неприятным, что ударило в нос, когда я медленно, с трудом, открыла глаза. Помещение было мрачным и унылым. Серые бетонные стены, казалось, давили своей монотонностью. Окон не было лишь зияющие провалы там, где они когда-то были, затянутые паутиной и пылью. Я лежала на старом, пропитавшемся сыростью матрасе, который источал тот самый неприятный запах. Каждый шорох, каждый скрип отдавался в моей голове эхом, усиливая головную боль.       С трудом приподнявшись, я оперлась на локоть. Голова закружилась, но я заставила себя осмотреться. Высокие потолки, уходящие куда-то в темноту, словно небосвод в разрушенном мире, говорили о том, что это здание когда-то было величественным, но теперь оно было заброшено и забыто. В одном из темных углов послышалось шуршание. Я скорчила лицо, когда увидела, как мелькнула серая тень – крыса. Отвращение смешалось с тревогой. Моя рука инстинктивно коснулась живота. Острая боль пронзила меня, когда я почувствовала грубые стежки. Швы после кесарева сечения еще не до конца зажили, напоминая о недавнем событии, которое теперь казалось таким далеким и нереальным. Как я здесь оказалась? Что произошло? Вопросы роились в голове, но ответов не было.  — Чонгук, — медленно произнесла я, и едва это имя сорвалось с губ, как в памяти вспыхнуло его лицо последнее, что я видела перед тем, как провалиться в темноту. Сначала, когда сознание только начинало возвращаться, я убеждала себя, что это очередной кошмар. Что он снова преследует меня во сне, как преследовал все последние месяцы. Но реальность этого места — сырой запах бетона, холод, пробирающий до костей, тупая боль где-то глубоко в теле доказывала обратное. Он был настоящим. И то, куда он меня привёз, было настоящим. — Я рад снова тебя видеть, — раздался тот самый голос. Голос демона, который месяцами жил в моих кошмарах, просачиваясь даже в те редкие минуты, когда мне удавалось забыться сном. — Прости за неудобство, но так вышло. Он держал в руке стул старый, деревянный, с облупившейся краской и с грохотом поставил его напротив меня. Звук эхом разнёсся по пустому помещению, отражаясь от голых стен. Чонгук сел, закинув ногу на ногу, и смерил меня долгим, оценивающим взглядом. В его глазах читалось не просто удовлетворение в них светилось предвкушение, какое бывает у охотника, наконец загнавшего дичь. — Что ты задумал, Чонгук? — с трудом выдавила я, чувствуя, как боль пульсирует где-то в затылке, мешая сосредоточиться. Каждое слово давалось с усилием, будто горло было забито песком. — То, что и обещал, — он наклонился вперёд, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. Его дыхание было спокойным, размеренным, и от этого становилось ещё страшнее. — Понимаешь, это цепь на твоей ноге — он указал пальцем вниз, и его губы растянулись в той самой улыбке, от которой у меня всегда леденела кровь. Только теперь я заметила её. Холодная металлическая оковка, плотно обхватывающая щиколотку. Словно только сейчас, под его взглядом, она ожила и принялась жечь кожу ледяным прикосновением. Цепь была короткой — метра полтора, не больше, — а её основание намертво вбито в бетонный пол. Я дёрнула ногой, и звон металла разрезал тишину пустого помещения — резкий, пронзительный, безнадёжный. Даже на сантиметр не сдвинуть. — И что дальше? — я заставила себя усмехнуться, хотя внутри всё сжималось от ужаса. Нельзя показывать ему страх. Он питается страхом. — Довольно неоригинальный план для похищения.       Мельком, на долю секунды, в голове пронеслась мысль: Как? Как ему удалось вытащить меня из дома Юнги? Там была охрана, система безопасности. Неужели среди нас оказался предатель? Или Чонгук нашёл способ обойти всё это? Я отогнала эту мысль — сейчас она была бесполезна. Сначала нужно понять, что он задумал. — Дальше? — протянул он с наигранной задумчивостью, откидываясь на спинку стула. Затем щёлкнул пальцами, и этот звук прозвучал как приговор. — Всё это здание заминировано. Я на мгновение задержала дыхание. Воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, словно налился свинцом. Чонгук заметил мою реакцию и хищно улыбнулся. Ему нравилось наблюдать за мной. Нравилось видеть, как страх — помимо моей воли — проступает на лице. — Но, — он выдержал паузу, смакуя каждое слово, — прежде чем убить тебя, я хочу, чтобы ты увидела, как умрёт твой ребёнок. Мир рухнул в одну секунду. Где-то вдалеке, за бетонными стенами, раздался детский плач — тонкий, надрывный, полный такого отчаяния, какое не должно касаться маленького существа. Моё сердце, клянусь, разбилось на тысячу осколков прямо в груди. Я почувствовала, как слёзы обожгли глаза, но не дала им пролиться. Нет. Не перед ним. — Ты не сделаешь этого, — покачала я головой, и в моём голосе зазвенела сталь, которой я сама от себя не ожидала. — Юнги придёт. Если не за мной, то за своим ребёнком. Ты знаешь его. Он разорвёт тебя голыми руками.       Чонгук изобразил глубокую задумчивость. Поджал губы, наморщил лоб, приложил палец к подбородку — играл роль мыслящего человека, и эта игра была почти такой же страшной, как и его слова. Почти. — Хм, — протянул он, поднимаясь со стула, — да, ты права. Любой родитель будет до последнего вздоха оберегать своё дитя. Это закон природы, верно? Инстинкт, который не заглушить ничем. — Он сделал паузу. — Но вот только…       Чонгук посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо больше не выражало ничего, кроме холодного, абсолютного превосходства. — У Юнги нет ребёнка. Напряжение, что нарастало во мне последние минуты, достигло критической точки. Я перестала дышать. Воздух застрял где-то между вдохом и выдохом, превратившись в твёрдый ком. Последняя фраза Чонгука повисла в тишине, и эхо от неё ударило по сознанию сильнее, чем любой физический удар. Он не просто подготовился к этому дню. Он выстроил ловушку, в которой каждая деталь, каждое слово, каждый мучительный звук детского плача были частью спектакля. И я, осознав это, впервые по-настоящему испугалась — не за себя, а за то, насколько глубоко простирается его план. — Ну, это неважно, — он хлопнул в ладоши, и я невольно вздрогнула от резкого звука, эхом прокатившегося под бетонными сводами. — Главное, что сегодня всё случится. — Чонгук подался вперёд, и в его глазах заплясали опасные искры. — Мне интересно, на что ты готова пойти ради ребёнка? — Разве в этом есть смысл, если ты всё равно меня убьёшь? — я смотрела в пол, но мысли мои были далеко. Единственное, что сейчас имело значение, — Дэхён. Как спасти его? Как вытащить из этого кошмара? Перед глазами стояло его маленькое личико, и сердце сжималось от одной мысли, что он рядом, в руках этих чудовищ, и не понимает, что происходит. — И то верно, — одобрительно кивнул Чонгук с той отвратительной ухмылкой, которая всегда выводила меня из себя.       Я подняла на него взгляд. Собрала всю волю, что у меня осталась, и заставила себя смотреть прямо в эти тёмные, пустые глаза. — Ты хочешь отомстить мне за то, что я отомстила тебе за убийство Ильсу? — мой голос звучал глухо, но твёрдо. — Как иронично. — Я позволила себе горькую усмешку. — Ты так ничего и не понял, Чонгук. Ты — монстр, который отравляет всё своим присутствием. Ты — зло, которое проникает повсюду и убивает всё живое, что есть в этом мире. Ты опустился до того, что угрожаешь ребёнку. Моему ребёнку. — Я почувствовала, как лицо искажается от презрения. — Ты опустился на самое дно. Ниже уже некуда. Мужчина напротив расхохотался. Его смех — резкий, лающий — заметался под потолком, ударяясь о голые стены. В этом смехе не было ни капли веселья. Только торжество. Торжество человека, который считал, что уже победил. — Какой красивый эпилог перед твоей кончиной! — он вытащил из кармана телефон и покрутил его в пальцах. — Хочешь ещё что-нибудь сказать напоследок? Последнее слово, так сказать? Обещаю, оно войдёт в историю. — Знай: ни в этом мире, ни в том — покоя тебе не видать. Ты будешь гореть. Даже если не здесь — то там, куда ты однажды попадёшь. И я надеюсь, что этот день наступит очень скоро. — Хорошо, — кивнул он, и по его лицу невозможно было понять, задели его мои слова хоть на секунду или нет. Он перевернул телефон экраном ко мне. — Смотри. На экране горел большой циферблат. Красные цифры беспощадно отсчитывали время назад.  — У тебя осталось тридцать минут. Ровно через полчаса всё здесь рухнет. И ты — вместе с этим зданием. Красиво, правда? Поэтично. Мать и дитя, погребённые под обломками. Трагическая история любви и мести — Чонгук отступил на шаг назад, и в этот момент позади него возникла фигура. Она двигалась медленно, почти бесшумно, и лишь тихое детское хныканье, доносившееся из её рук, разрезало воздух острее любого ножа. — Дэхён… — сорвалось с моих губ едва слышным шёпотом. Я вытянула шею, пытаясь заглянуть за спину Чонгука, разглядеть сына. Увидеть его лицо. Убедиться, что он цел. Фигура, державшая ребёнка, была женской. И она была мне знакомой. Слишком знакомой.  — Думаю, ты знакома с Нарэ, — Чонгук повернулся ко мне, наслаждаясь эффектом. — Она отличная няня, согласись? Заботливая, внимательная. И, главное, очень исполнительная.       Он издевался в открытую. Бросал мне эти слова, как камни, целясь в самое сердце. Но я почти не слышала его. Всё моё внимание было приковано к малышу, который вертелся в руках Нарэ и тихо, жалобно хныкал. Мои руки инстинктивно дёрнулись к нему — и цепь на ноге снова напомнила о себе ледяным укусом металла. — Смотри, как я заберу у тебя самое дорогое, — произнёс Чонгук почти ласково, и от этой ласки по спине побежали мурашки ужаса. По моим щекам текли слёзы. Но это были не слёзы страха и не слёзы отчаяния. Это была ярость. Чистая, раскалённая добела ярость на человека, который превратил мою жизнь в ад. Ярость на саму себя — за то, что не смогла уберечь своего ребёнка, не предвидела, не предотвратила.  — Спасибо тебе, Нарэ, — Чонгук осторожно, почти бережно, забрал Дэхёна из её рук. — Ты отлично справилась с непростым заданием. Сначала помогла усыпить всю охрану. Потом — проникнуть в дом. И наконец — похитить мою мечту. — Мечту? — я настороженно переспросила, переводя взгляд с Чонгука на Дэхёна и обратно. Слово резануло слух своей неуместностью. — А ты не знала? — он улыбнулся — на этот раз почти мечтательно, и от этого стало ещё гаже. — Пока я был в тюрьме, Дженни, ты стала моей мечтой. Я жил только ради тебя. Каждый день. Каждую минуту. Я представлял этот момент — как ты будешь сидеть передо мной, прикованная, беспомощная, и понимать, что проиграла.        Я скривилась, как от удара. От его слов несло безумием. Густым, липким, удушающим. — Отдай мне ребёнка! — я рванулась вперёд, забыв о цепи, и та снова впилась в ногу, останавливая меня резче, чем любая стена. — Конечно, — Чонгук медленно направился ко мне. На полпути он остановился и на мгновение задержал взгляд на мальчике, который смотрел на него испуганными, заплаканными глазами. Что-то дрогнуло в лице Чонгука на долю секунды, почти незаметно, но дрогнуло. — У меня тоже мог бы быть сын… — начал он, и его голос вдруг лишился прежней издёвки. В нём прорезалось что-то, похожее на боль. На сожаление. На тоску о несбывшемся. Я не дала ему договорить. — Мог бы, если бы ты не убил Ильсу и не был бы подонком! — Мои слова хлестнули его, как пощёчина. Чонгук замер. Его лицо на секунду превратилось в неподвижную маску, а затем по ней медленно, словно трещина по фарфору, расползлась улыбка жуткая, неестественная, полная такого мрака, какого я не видела даже у него. — Ты права, — произнёс он, и голос его был тих, как шелест клинка, вынимаемого из ножен. — Именно поэтому у тебя тоже его не будет. Чонгук шагнул ко мне медленно, почти торжественно, и протянул ребёнка. Я схватила Дэхёна мгновенно, жадно, будто он мог исчезнуть в любую секунду, и прижала к груди, невесомо целуя в тёплый, пахнущий молоком лоб. Маленькое сердечко колотилось у самого моего сердца, и этот стук был единственной музыкой, которую я ещё могла слышать. — Двадцать пять минут, — произнёс Чонгук бесстрастно, попятившись назад. Его голос звучал так, словно он зачитывал прогноз погоды. — Даю вам время насладиться друг другом. А потом — попрощайтесь с жизнями. — Он поставил телефон на пол так, чтобы экран с циферблатом оставался у меня перед глазами. Красные цифры неумолимо отматывали секунду за секундой. Мужчина развернулся и скрылся в темноте коридора, оставив за собой лишь эхо шагов и гулкую, звенящую тишину. — Всё будет хорошо, — прошептала я, целуя крошечные ручки сына. — Всё обязательно будет хорошо. Я лгала. И он, конечно, не понимал этого слишком мал, чтобы понимать, но я цеплялась за эту ложь как за единственную соломинку. Мы остались одни. Только я, Дэхён и это проклятое здание, которому суждено стать нашей могилой. Мне не разорвать цепь она вбита в бетон намертво. Не высвободить ногу. Не сбежать. Я опустилась на грязный, продавленный матрас и вдохнула запах ребёнкародной, тёплый, ни с чем не сравнимый. Он почти засыпал, убаюканный биением моего сердца, и даже не подозревал, что этот сон может стать для него последним. — Дженни! — Мужской голос вырвал меня из оцепенения. Я услышала быстрые, тяжёлые шаги кто-то бежал, не скрываясь. Ещё секунда и из темноты возникла фигура. — Юнги? — не то чтобы я была рада его видеть. Но в этой ситуации, в этом аду, его появление показалось мне подарком судьбы. — Вы в порядке? — он мгновенно оказался рядом, цепким взглядом осматривая и меня, и Дэхёна. Его руки дрожали, но голос был собранным, твёрдым голос человека, привыкшего действовать, а не рассуждать. — Да, мы целы. Где Чонгук? Как ты понял, где мы? — вопросы сыпались сами собой, хотя где-то в глубине сознания я понимала: сейчас не время. — Неважно, — отрезал Юнги, опускаясь на колено и хватаясь за цепь. — Сначала нужно освободить тебя. Он рванул цепь обеими руками, мышцы на его шее вздулись от напряжения но металл даже не дрогнул. Тогда он выпрямился и достал пистолет. — Придётся прострелить основание. Закрой ребёнка. Я прижала Дэхёна к себе, накрыв его голову ладонью. Глухой выстрел и мальчик вздрогнул, захныкал. Ещё один. И ещё. Звон металла, искры, летящие в стороны, и наконец цепь с лязгом распалась, освобождая мою ногу. — Всё, уходим, — Юнги помог мне подняться и потянулся к моей руке, но я отвела её за спину. — Юнги, — прошептала я, — мне… — Сейчас не время показывать характер! — недовольно фыркнул он, указывая в сторону выхода. — Нужно уходить, живо!       Я бросила взгляд на телефон. Десять минут. Десять жалких минут. Время утекало, как песок сквозь пальцынеумолимо и быстро. Снаружи доносились выстрелычастые, беспорядочные, перекрывающие друг друга. Бой шёл где-то совсем близко, и я невольно вжала голову в плечи. Юнги, заметив это, развернулся и встал так, чтобы полностью закрыть меня собой. — Дай мне ребёнка, — он потянулся к Дэхёну. И в этот момент грянул выстрел. Я увидела, как белая футболка Юнги в области ключицы начала стремительно наливаться красным. Кровь расползалась по ткани алая, яркая, невозможная. Он покачнулся и схватился за меня, и я едва устояла на ногах, удерживая и его, и Дэхёна. — Юнги! — вскрикнула я, чувствуя, как его пальцы судорожно сжимаются на моём плече. — Юнги, ты ранен! — Ожидаемо, — раздался голос позади. Чонгук стоял в дверном проёме. Пистолет в его руке ещё дымился, а на лице застыло выражение холодного, безжалостного удовлетворения. Он шагнул вперёд, не сводя с нас глаз. — Ты всё равно опоздал, — бросил ему Юнги, выпрямляясь с видимым усилием. Кровь текла по его груди, но он стоял. Стоял и смотрел на врага с тем самым спокойствием, которое пугало сильнее любой ярости. — Я пришёл ровно тогда, когда планировал, — ответил Чонгук, и его палец лёг на спусковой крючок. Но Юнги уже не слушал его. Он повернулся ко мне, и я впервые увидела в его глазах то, чего не видела никогда раньше, страх. Не за себя. За нас. — Беги, — произнёс он одними губами. — Забирай Дэхёна и беги. Через коридор, налево, там выход. Сейчас. — А как же ты! — Беги! — рявкнул он так, что Дэхён снова заплакал. — Я догоню. — Это была ложь. Мы оба знали это. Но я сделала шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Прижимая ребёнка к груди, я попятилась в темноту коридора, не в силах отвести взгляда от Юнги. Он уже отворачивался от меня  к Чонгуку. — Знаешь, почему я пришёл один? — услышала я его голос, прежде чем скрыться за поворотом. — Потому что не планировал возвращаться. Последнее, что я видела, как Юнги бросился на Чонгука. Их тела сшиблись, опрокинули стул, покатились по бетонному полу. Грохот борьбы смешался с новыми выстрелами один, другой, третий. А потом я бежала. Бежала, не разбирая дороги, прижимая к себе Дэхёна и чувствуя, как слёзы застилают глаза.       Коридор. Налево. Дверь.       Я вылетела наружу, вдохнула холодный ночной воздух и, спотыкаясь, помчалась прочь от здания. Сзади уже слышался нарастающий гул тот самый, что предвещает катастрофу. Я успела добежать до деревьев, упасть на землю и закрыть собой ребёнка, когда мир позади меня раскололся на тысячу огненных осколков. Взрыв ударил по ушам, по телу, по самой душе. Горячий воздух пронёсся над головой, обдав спину жаром. Обломки посыпались дождём, барабаня по земле вокруг. Я не оборачивалась. Я не могла обернуться. Я только лежала, прижав Дэхёна к груди, и шептала снова и снова: — Всё хорошо. Всё хорошо. Мы живы.— Когда гул стих, когда огонь перестал реветь и лишь тихо потрескивали догорающие обломки, я медленно подняла голову. Здание, ещё несколько минут назад бывшее нашей тюрьмой, превратилось в руины. Бетон, арматура, огонь и дым — всё смешалось в единую, чёрно-алую картину разрушения.       Там, под этими обломками, остались двое. Чонгук — человек, который хотел уничтожить всё, что мне дорого. И Юнги — человек, который пожертвовал собой, чтобы этого не случилось. Я поднялась на ноги, дрожа от холода и пережитого ужаса. Дэхён тихо всхлипнул и затих, уткнувшись лицом в моё плечо. Где-то вдалеке уже слышался вой сирен — значит, помощь близко. Но я не могла двинуться с места. Я стояла и смотрела на огонь, пожирающий остатки того, что едва не стало моей могилой.

Эпилог

5 лет спустя. — Кажется, так будет лучше, — Бора приложила синий шарик к дверному проёму, отступила на шаг и придирчиво сощурилась. — Или, может, сделаем арку из шаров? Всё-таки день рождения, а не просто так. — Я полностью тебе доверяю, — я отмахнулась, занося торт со свечами на веранду. Солёный морской ветер тут же лизнул кремовую глазурь, и я поспешила поставить торт на стол, подальше от края. Веранда нашего нового дома выходила прямо на море. Оно лежало сегодня удивительно спокойное, синее-синее, будто нарочно принарядившееся к празднику.  — Когда Дэхён придёт из сада? — спросила мама, появляясь в дверях с охапкой разноцветных салфеток. — Думаю, минут через сорок, — я бросила взгляд на часы. — Отец уже должен был его забрать. Мама кивнула и принялась раскладывать салфетки на столе — аккуратно, уголок к уголку, как она делала всю мою жизнь. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Пять лет назад я даже не мечтала о таком дне. О простом, солнечном, беззаботном дне, когда самая большая проблема — успеет ли отец привести внука до того, как торт растает на солнце. — Бора, ты скоро лопнешь от усердия, — заметила мама, глядя, как подруга пытается привязать к арке ещё один шарик, рискуя свалиться со стула. — Красота требует жертв, — фыркнула та, но всё же слезла и отошла полюбоваться результатом. В свои двадцать семь Сон Бора почти не изменилась  всё та же дерзкая, порывистая, готовая спорить с кем угодно и по любому поводу. Но что-то в ней за эти пять лет всё-таки стало другим. Появилась какая-то глубокая, затаённая грусть, которую она прятала за улыбкой  да так старательно, что почти никто не замечал. Почти. Я заметила.       Пак Чимин исчез из её жизни вскоре после того страшного дня того самого, когда я выбралась из горящего здания с Дэхёном на руках. Правда вскрылась не сразу. Сначала все считали, что Чимин был просто ещё одной жертвой обстоятельств. Но потом случайная улика, неосторожное слово, цепочка фактов, которую Бора, как всегда упрямая и дотошная, распутала сама. Чимин знал о похищении. Больше того он помогал. Не мне. Чонгуку.       Сейчас, глядя, как она поправляет гирлянду из бумажных флажков и беззлобно спорит с моей мамой о том, вешать ли серпантин, я понимала: Бора справилась. Не сломалась. Но шрам остался. У всех нас остались шрамы. Просто одни на теле, другие глубоко внутри.       Я подошла к перилам веранды и оперлась на них, вглядываясь в горизонт. Море, казалось, не имело концабескрайняя синяя гладь, сливающаяся с небом где-то далеко-далеко, там, где солнце начинало клониться к закату. Пять лет. Целая жизнь прошла с того дня. Я сменила город, заставила себя забыть запах гари и звук того взрыва. Но по ночам, когда Дэхён уже спал, я иногда всё ещё просыпалась в холодном поту и прислушивалась не звенит ли где-то цепь? — Едут! — крикнула Бора, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность. На подъездной дорожке показался знакомый автомобиль. Хлопнула дверца, и звонкий детский голос разрезал воздух: — Мама! Дэхён бежал ко мне, размахивая каким-то рисунком, который тут же норовил вырвать из его рук ветер. За ним, улыбаясь во весь рот, шёл отец  неспешно, вразвалочку, с видом человека, который только что выдержал получасовую осаду пятилетнего именинника, требующего немедленно включить «песню про акулу». — С днём рождения, мой хороший! — я подхватила сына на руки и закружила, чувствуя, как его маленькие ладошки обхватывают мою шею. — Мам, смотри, я нарисовал кита! — он сунул мне под нос измятый листок, на котором действительно угадывалось что-то похожее на кита большое, синее и невероятно счастливое. — Это лучший кит, которого я когда-либо видела, — авторитетно заявила я.       Когда наступил вечер, солнце красиво опускалась за море, окрашивая его в оранжевый цвет, я стояла на кухне и аккуратно резала торт ножом ровные, одинаковые кусочки, один за другим.  — Мама! Лёгкие, быстрые шаги и сын уже влетел на кухню, раскрасневшийся, взволнованный, с сияющими глазами. Я отложила нож, вытерла руки о фартук и, подхватив его под мышки, усадила на столешницу  так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.  — Слушаю тебя, сынок. — Смотри, какой самолёт мне подарила тётя Бора! — он выставил перед собой игрушку и принялся водить ею в воздухе, изображая плавные, парящие движения. Синий пластиковый истребитель закладывал крутые виражи. — Здорово, — я поцеловала его в макушку, вдохнув запах детского шампуня и морской соли, осевшей на волосах после прогулки. — Тебе нравится? — Да, — ответил он, но в голосе прозвучало что-то ещё. Едва уловимая, почти незаметная нотка, которая, однако, не ускользнула от моего слуха. Я продолжала резать торт, но теперь уже медленнее, внимательнее прислушиваясь к тишине, повисшей между нами. — Мама? — позвал Дэхён совсем тихо, почти шёпотом.— Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня с тем особенным выражением. — Папа ведь тоже скучает по мне? Так же, как я по нему? Время на мгновение замерло. Нож застыл в моей руке. Я опустила глаза и сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как знакомый комок подкатывает к горлу. Пять лет. Пять лет я училась жить с этой болью. Но отвечать на такие вопросы Дэхёна всегда было труднее всего. — Да, милый, — я взяла его маленькую руку в свою, чувствуя тепло его пальчиков. — Я уверена: он очень по тебе скучает. Очень-очень.—Дэхён замер на мгновение, а потом повернулся и потянулся к полке, где стояла небольшая деревянная рамка.Он взял фотографию обеими руками и несколько секунд просто смотрел на неё  молча, сосредоточенно, словно вёл беззвучный разговор, понятный только им двоим. Потом поднёс рамку к губам и поцеловал. Легко, невесомо совсем по-детски, но с такой серьёзностью, что у меня перехватило дыхание. — Я люблю тебя, папа, — прошептал он в стекло. Ещё минуту он смотрел на снимок, будто ожидая ответа, а затем аккуратно, стараясь не шуметь, спрыгнул со столешницы и выбежал обратно на веранду — туда, где ждали воздушные шары, торт и тётя Бора с новыми сюрпризами.       Я осталась одна. Посмотрела на торт, аккуратные кусочки, разложенные по тарелкам. Потом перевела взгляд на рамку. Взяла её в руки и провела большим пальцем по стеклу, обводя контуры лица, которое знала — У него твои глаза, — прошептала я, обращаясь к человеку за стеклом. Я поставила рамку обратно на полку, но продолжала задумчиво глядеть на неё. Взгляд скользнул ниже туда, где в самом низу снимка мелкими, почти невесомыми буквами было выведено имя

Тэхён

Конец.