warm-hearted

– Милый, просыпайся… Марку снятся отголоски чужих разговоров, покадровая смена мест – что-то размытое, бессвязное, такое, что обязательно забудется, как только он откроет глаза, но из чего вылезать ни в какую не хочется. Он морщится, сквозь сон чувствуя, как кто-то ласково, несильно хлопает его по плечу, и молится всем богам, чтобы от него отстали: ничего страшного не случится, планета не сойдет с траектории, если он встанет чуть позже, напялит мятую рубашку, не позавтракает, опоздает на последний автобус… Он же гребанный Человек Паук. Крыша университета, на которой он переодевается перед началом учебы – его второй дом. – Нам выходить через полчаса! Это уже не смешно! – и кто-то настойчиво повышает голос, одним резким движением стягивая одеяло до колен. – О Господи! Я для чего тебе пижаму покупала, а? Ничего отморозить не боишься? И тогда Марк понимает, что что-то не так. Как только его взгляд опускается с незнакомого потолка на незнакомую женщину, стрелка внутреннего хронометра со скрипом начинает новый оборот. Рефлексы срабатывают быстрее, чем мозги: он подскакивает на месте, взбороздив простынь, и выставляет руку отмашкой, норовя выстрелить паутиной прямо в ноги – добраться первым, обездвижить, – и… замирает. Рука у него пухлая, загорелая, и кончики пальцев болят из-за отгрызенных заусенцев. С кучей родинок и нестертой линией, оставленной ручкой. Женщина несколько секунд внимательно на него смотрит – и закатывает глаза, разворачиваясь. На ней строгий однотонный костюм, волосы собраны в высокий пучок, но самое главное – она говорит на чистом корейском, без акцента и запинок. Совершенно не так, как говорили все известные ему этнические корейцы – в том числе он сам. Марк, кажется, половину слов просто додумывал, судорожно вспоминая хангыль. – Опять всю ночь читал новости про этого… как его… Ох, ладно. Собирайся, Донхек-а, завтрак уже остыл. «Собирайся, Донхек-а…» Какого черта? Дверь захлопывается, оставляя его наедине с клокочущим страхом. Тот подбирается к горлу плотным комком, перекрывает – Марк моргает часто-часто, осматривая комнату, в которой доселе никогда не был, и попутно натягивает на бедра валявшиеся у изголовья шорты. Полоска света, пробивающаяся через зазор между шторами, лижет захламленные столы и тумбы, приоткрытую дверцу шкафа с накинутым на ручку полотенцем, мириаду плакатов и рисунков на стене. Опуская ногу на пол окончательно, Марк придавливает раскрытую пачку из-под начос. Когда же в поле зрения попадает огромное зеркало, Марк от него позорно отшатывается. Запинается о раскиданные кроссовки и падает аккурат на задницу – вот так просто и совершенно не грациозно. Как и подобает парню без суперспособностей. Этот парень сейчас смотрит на него в отражении – смуглый, щекастый, со взъерошенными, подсушенными оксидом волосами. В домашних, заляпанных кетчупом шортах – Марка передергивает от вида подсохшей томатной размазни. С виднеющейся складкой животика над резинкой – кубиков за ней значительно меньше, чем в его родном теле. В его родном теле. Марк смутно осознает, что это лицо принадлежит ему. Пытается улыбнуться – и на том послушно возникает кривая, дрожащая улыбка, как у провинившегося ребенка. У незнакомца осталась детская припухлость, из-за которой стыдно показывать фотографию в паспорте – Марк находит это милым, что никак не сочетается с застывшим в глазах ужасом. Механизмы его психологической защиты барахлят как никогда. Он тянется ладонью к щеке, сминает ее, губы сворачиваются мягкой на вид трубочкой. Бьет на пробу, но этого оказывается достаточно, чтобы поморщиться от покалывающей боли. Это его тело. И вместе с этим – никогда таковым не было. До сегодняшнего утра. Марк тяжело дышит и, кряхтя, поднимается на ноги. Должно же быть что-то, что расставит все на свои места – какой-то опознавательный знак, заметка, жалкий намек на то, где он находится и в чью жизнь так беспардонно влез. Как далеко его тетюшка. Сколько потребуется господину Со, чтобы прислать своих людей. Существует ли в этой реальности господин Со – или кто-нибудь, кто знал Марка Ли – парня с добрым, горячим сердцем, следящим за порядком с крыши очередной нью-йорской высотки. С Донхеком они однозначно были схожи в одном: оба хранили телефон под подушкой. С экрана на него вылупился персонаж из Fall Guys в костюме самурая из недавней распродажи – буквально через несколько минут Марк его возненавидит всеми фибрами. Он магнетизирует взглядом окошко для ввода пароля, нервно трясет ногой, а после набирает 0000. Тратит вторую попытку на 1234. На третьей – последней – все-таки приходит к выводу, что его обладатель не такой уж и простак, и если судьба планировала хоть как-то смягчить падение, то у нее, в принципе, получилось. Марк принимается быстро шарить по полкам, прикроватной тумбе, карманам полураскрытого рюкзака – и все это время его не покидает ощущение, что он копается в чьем-то грязном белье. По сути, так оно и было – он уже увидел то, что ему видеть не следовало, – и все-таки эти вещи в некоторой степени – его собственность. То, к чему прикасались эти руки. Поверх он не оставляет новых отпечатков пальцев. Паспорт оказывается в маленьком кармане рюкзака – с потрепанной обложкой, чуть подмятой первой страницей, с фотографией расслабленного, красивого, слегка улыбающегося юноши. Ли Донхек. Если Марк родился на закате лета, то Донхек – с его первыми рассветными лучами. Он младше его почти на год. И прописан он в Сеуле – значит, никакая это не параллельная реальность, где в знакомых названиях все буквы переставили в обратном порядке. Марк прикусывает палец и тянется к телефону, не замечая, как все у него трясется и валится. Еще немного, и он точно взорвется. Не оставит от дома ничего, кроме зияющего кратера – такого липкого, неконтролируемого страха он не испытывал даже на вступительных экзаменах. Марк с надеждой вводит 0606 – и телефон, враждебно завибрировав, извещает о закончившихся попытках, объявляет обратный отсчет и грозит, что в случае чего автоматически наберет 911. Приплыли. Марку отчаянно хочется завыть, но вместо этого, вскочив, он больно ударяется пальцем о ножку кровати – весь пыл разом ухает куда-то на ковер. В момент очередного фееричного падения он замечает ноутбук, выглядывающий из-за стопки учебников, комиксов и вытянутых банок принглс. У них с Донхеком есть еще одна очевидная схожесть: они любят засирать свои рабочие места. А когда их зажимают в угол упреками – называть это творческим беспорядком. Он поднимает крышку и – о боже – мало того, что ноутбук был в спящем режиме, так еще и без пароля. Видимо, фортуна решила, что достаточно для него страданий – Марк не без удовольствия принимает ее подарок и присаживается поудобнее, отмечая, что у этого Донхека нереальный мозг: сам он никогда дополнительно на компьютерный стул подушку не подкладывал. Из всех закладок с соцсетями Марк узнает лишь маленькую синюю птичку. У Донхека на аккаунте в твиттере стоит какая-то старая мемная фотка – у него здесь волосы более светлые, отросшие, и иронично-восковая улыбка, открывающая верхний ряд зубов, – а в шапке – растянутая физиономия незнакомого парня с перевернутыми очками. Что ж, жизнь у него была куда насыщеннее, и друзья, видимо, нашлись со схожими вайбами. Марк не может усмирить любопытство и под внутренние причитания совести пробегается по последним твитам: Донхек жалуется, что три раза подряд слетел на первом же раунде; напоминает Ренджуну, что тот задолжал ему острые токпокки; риторически спрашивает, какого черта вообще пошел в университет. Делится скрином с незнакомой Марку песней. И в этом, наверное, нет ничего такого – обычная жизнь обычного студента, которую Марк обменял на жизнь под прикрытием, – но отчего-то ему становится тоскливо – так, как никогда, точно вместе с телом Донхек передал ему теплый ворох своих же чувств и мыслей. Пусть и не по своей воле, но он отнял у Донхека все, что тот любил, чем себя окружал и к чему тянулся. Он даже не знал, что стало с сознанием Донхека: стерлось ли оно безвозвратно, или же сейчас тот ходил, такой же ошарашенный, напуганный, сам не свой, не понимая, кто он и что он забыл в чертовой Америке? Несмотря ни на что, Марк уповал на второе. О том, что будет, когда Донхек узнает, в чьем именно теле оказался, Марк старался даже не думать. Он нервно сглатывает и нажимает на иконку со своим помятым, сонным лицом, выглядывающим из-под капюшона толстовки. На полном серьезе Марк сейчас напишет... самому себе. Кому-то в своем теле. Черт возьми. Может, господин Со давным-давно хакнул его аккаунты и теперь ждал хоть какой весточки? fullsun666: привет? fullsun666: умоляю, скажи, что ты зашел в мой твиттер… Но ни через минуту, ни через две ответа не последовало. Он чувствует, как капли пота щекочут бока, и быстро растирает их руками. В правом нижнем углу мигает кружочек от уведомления в скайпе, Марк тут же нажимает на него, с горем пополам отменяет загрузку обновлений и со второй попытки вводит свой номер. Не в сети. Зачем пытается позвонить – вопрос, конечно, риторический, но под протяженные гудки думать отчего-то становится проще. Все дело в этом портале. Воспоминания о вчерашней битве собирались фрагментами, мнимыми ощущениями полета, боли и после – погружения в мягкое, податливое, словно не до конца остывшее желе. Марк точно помнит, что оно было фиолетовым. Невкусное черничное желе. В животе предательски крутит, но он не обращает на это никакого внимания: из-за прикрытой двери донеслись копошения. Мама Донхека поднималась по лестнице, чтобы поторопить его снова, а он все еще сидит полураздетый и ни черта не собранный. Во всех смыслах. Марк не знает, что ужаснее: захлопнуть дверь у женщины перед носом или назвать ее мамой. Марк почти не помнил свою маму, а у Донхека она была – красивая, деловая и, как ему показалось, острая на язык. В этом было их безусловное отличие. Самая настоящая пропасть. – Я считаю до трех. – А что потом? – Я выбью дверь. – А ты можешь? – Ты забыл, что я сделала первым делом, когда мы развелись с твоим отцом? – и после короткой паузы она без всякой шутки отчеканила: – Записалась на борьбу, Донхек-а. – Я тебя понял. Дай мне пять минут… мам. Шаги стихают, и в такт им Марк скатывается на пол, прижавшись лопатками к двери, подтягивает к груди коленки и тихонько воет где-то между – так, чтобы женщина не услышала и не вернулась, обеспокоенная, норовящая завершить начатое. Он был бы совсем не прочь оказаться сейчас где угодно, даже в самом мерзком, пробирающем до костей кошмаре – лишь бы не в этой комнате. Не в теле человека, у которого было то, чего никогда не было у Марка. Заветной, безмерной родительской любви.

***

– До скольки у тебя занятия сегодня? Они остановились аккурат под светофором, мигающим красным. Марк прижимал к животу полупустой рюкзак, прихваченный случайно, так сильно и отчаянно, что госпожа Ли на следующем повороте сначала отчитала его за пропущенный завтрак, а затем обеспокоенно спросила, нет ли у него несварения. Тогда он подумал, что уж лучше бы его кишки отказали – лишь бы не чувствовать себя таким крошечным, слабым и беззащитным на перепутьях незнакомых улиц, под огромными рекламными щитами и вывесками, треть которых он попросту не понимал. К хорошему быстро привыкаешь. Из пережитых 21 он приходился чуть больше, чем обычным человеком, всего 4 года – но этого оказалось достаточно, чтобы начать отыскивать в окружающей действительности все, что могло бы его раздавить. Отыскивать – и ничего с этим не делать. Еще он зачем-то прихватил телефон Донхека, все такой же недоступный, охраняемый мультяшным самураем и паролем из четырех цифр. Без конца нажимал на кнопку блокировки и пялился в поле ввода, уверенный, что тот глумится над ним открывшимися попытками. И ни разу так и не попробовал использовать их снова. Марк перевел взгляд на табло времени, прикусил губу и бросил наугад: – До... трёх? – Оу, – женщина бьет указательным пальцем по обивке руля, о чем-то задумавшись. – У меня собрание до шести, я не смогу забрать тебя. Не нужно покупать эту химозную лазанью, хорошо? Поешь кукси. Я вчера сварила свежий бульон, найдешь в холодильнике. Марк медленно кивает, смутно припоминая, что такое кукси и каким был его последний поход в кафе корейского стрит-фуда. Госпожа Ли нетерпеливо машет ему, припарковавшись у какого-то почетного, увешанного флагами здания, целует в щеку на прощание и выпроваживает из машины. И тогда у Марка в голове рассыпается карточный домик из жалкой уверенности в сегодняшнем дне. Он без понятия, куда идти. Что говорить: он даже не может полностью прочитать название университета, в котором учится Донхек. Уж лучше бы он не выдумывал ничего сложнее тривиальной четверки нулей, а еще лучше – позволил бы телефону сканировать лицо: одной фотографии главного входа или переводчика вполне хватило бы, чтобы облегчить Марку жизнь здесь и сейчас. – Ты чего стоишь тут? – когда чья-то рука опускается ему на плечо, Марк готов взвизгнуть – и он открывает рот, чтобы сделать это без капли сомнений, как вдруг в нее прилетает край сладкой, усыпанной жженым сахаром булки. – На, поешь. У тебя на лице написано, что ты не завтракал: вон, бледный какой. Он моргает часто-часто, рассматривая лицо напротив, и толика облегчения прокатывается по его телу приятной дрожью: это был тот самый парниша, чья фотография стояла в шапке профиля Донхека. Не хватало только растормошить челку и нацепить перевернутые очки. – Боже, я так рад тебя видеть, ты представить не можешь, – у него нещадно сипит голос, и на падающую с плеча лямку рюкзака он реагирует заторможенно. Друг Донхека зависает, смотрит ошалело, а после на всякий случай отступает на несколько шагов. – Ты головой ударился? Я тебя боюсь, Хек, – повертев пальцем у виска, он двинул в сторону колонн. – Пошли уже. Ты в курсе, что пара началась? Соха-нуна нас уничтожит. Тебя – в первую очередь. О том, что парня зовут Ренджуном, Марк узнает перед дверью в нужную аудиторию – аккурат тогда, когда тот обернулся к нему, открывая вид на бейджик, прикрепленный к нагрудному карману. Второй курс непонятного факультета, как-то связанного с коммуникациями – такие тонкости корейского ему были временно неподвластны. И все-таки произошло кое-что, что вселило в Марка некоторую надежду: предстоящее занятие по английскому языку. Вслед за одногруппником он уверенно влетает в кабинет и тут же останавливается, пригвожденный к полу суровым, пронзительным взглядом преподавательницы. – Доброе утро, Ли Донхек. И судя по тому, как четко она проговорила его имя, не обратив никакого внимания на прошмыгнувшего мимо Ренджуна, в ее (не)существующем черном списке под первым пунктом стояло конкретное, всем известное имя. – Доброе утро… э… Соха-нуна? Волна смешков прошлась по помещению и обрушилась на Марка без права на спасение. Лицо женщины покрылось красными пятнами – еще немного, и точно вскипит. – С каких пор я ваша нуна? Ах, вот оно что. Когда Марк делает нерешительный шаг в сторону свободной парты, женщина цокает языком, останавливая его визгливым «Кто вам разрешал?», а сама гневно пролистывает несколько страниц в записной книжке, пробегая взглядом по заметкам. – Отлично. В качестве домашнего задания у вас было написать рецензию к последней прочитанной книге. На английском языке и согласно плану, который я выдала вам на прошлом занятии. Вы можете презентовать свою работу сейчас, господин Ли? Марк судорожно пытается вспомнить обложки тетрадей, которые запихнул в рюкзак, но, черт, он не понимал и половины печатного хангыля – что говорить о корявом почерке Донхека? Судя по сгущающимся тучам в аудитории, вряд ли их отношения можно было назвать нейтральными. Даже с натяжкой. И вряд ли Донхек горел желанием тратить время на домашку по предмету, где его старания наверняка не оценили бы объективно. – Боюсь, я… не смогу. – Тогда расскажите нам так, Донхек, – он готов поклясться, что губы этой мадам изогнулись остро, почти плотоядно, в преддверии настоящего триумфа. – Оценим ваш уровень следующим образом. Если не сможете и это – что ж… Лучше уж ваше бюджетное место займет тот, кто действительно хочет и может учиться. В этот раз студенты вжимают головы в плечи, нервно шелестят страницами и перешептываются – Марк чувствует себя так, будто один против всего мира, но нет никакого волнения и кромешного чувства безнадеги – есть только обида за Донхека, за то, что он слушает и терпит изо дня в день, пересекая порог этого кабинета. Марк никогда не хотел так сильно поставить кого-то на место. Сейчас эта противная преподавательница для него стояла на одной ступени со вчерашним злодеем, которому требовалась не столько камера, сколько парочка слов, сбивающих спесь. Марк откашливается, переминается с ноги на ногу и бодро приподнимает голову, смотря в одну точку – где-то над головами одногруппников. Так, как он делал всегда, когда выступал перед толпой на школьных и студенческих мероприятиях. – Так уж получилось, что последней книгой, которую я прочитал, было пособие, посвященное антипсихотическим средствам. Как только с его уст слетает американский английский, гул моментально сменяется гробовым молчанием. – На самом деле, мне всегда был интересен механизм возникновения галлюцинаций и как они купируются лекарственными средствами, например, при той же самой шизофрении. Я думал: да, наверное, они конкретно влияют на те или иные дофаминовые рецепторы, очагово расположенные в нашем мозге, ну, знаете, включают-выключают, как лампочку… – он слегка улыбается, указательным пальцем имитируя в воздухе тот самый щелчок по кнопке. – Но на самом деле все обстоит намного интереснее. Оказывается, те самые очаги рецепторов образуют настоящие пути – проекции дофамина. Их всего четыре. Две из них, помимо всего прочего, связаны с холинорецепторами и главным образом влияют на двигательную активность… – Донхек, достаточно. – Вы не хотите послушать, как реализуется выделение дофамина в мезолимбической проекции? – Донхек. – Тогда перейдем сразу к выводу: пособие по базовой фармакологии – это не то, чем хотелось бы коротать вечер, если вам не интересна происходящая биохимия в голове и конкретный клинический случай. Мне повезло вдвойне: я хотя бы смог ответить вам на занятии. Побледневшая женщина обошла его, словно охотящаяся кошка. – Скажите честно: у вас наушник? Вместо ответа Марк засунул оба указательных пальца в уши и покрутил несколько раз, заставляя Ренджуна сдавленно засмеяться в ладонь. – Присаживайтесь, Донхек. Я сделаю вид, что ничего не слышала.

***

– Кто ты и что ты сделал с Донхеком? Огромный кусок сэндвича пропадает в чужом рту, оставляет на уголке майонезную кляксу – Джемин, не церемонясь, вытирает ее ладонью. Или Джено. Если честно, Марк так и не понял, кто есть кто, пока увлеченно делал вид, будто осознает, где они находятся и кто его окружает. С первым он разобрался быстро: университетская столовая – она и в Африке столовая со своими очередями, извечным гоготом и удушливым запахом еды, пропитывающим одежду в особо тяжкие, жаркие дни. Со вторым он продолжал бороться и, судя по подозрительным взглядам, обращенным к нему, справлялся никудышно. – В смысле? – Сегодня кимчи тиге подают. Ты обычно берешь две порции и полперемены борешься за скидку для постоянного клиента, – и второй – так все-таки Джемин или Джено? – подцепляет палочками острую капусту, стряхивает капли бульона и протягивает ее через весь стол. Марк на автомате открывает рот, жует долго и тщательно, точно впервые пробует, а после жадно втягивает воздух. Сейчас бы заесть это курицей. В животе неприятно сводит, но не от голода – скорее, от перенапряжения. Ему бы, по-хорошему, проторчать в уборной, закинуться таблеткой и пережить остаток этого дня в постели. А еще лучше – в самолет, прямым рейсом до Нью-Йорка, с полностью заряженным ноутбуком и искренней верой в то, что все еще можно исправить. – Донхек? – А? – Марк рассеянно смотрит по сторонам и слабо улыбается, по привычке прикусывает палец. Кожа у Донхека нежная, сдобренная кремами – совершенно не привыкшая к тому, чтобы ее оттягивали зубами. – Я не голоден. У меня адски болит живот, на самом-то деле… дерьмо. – Как давно ты ругаешься на английском? – У меня другой вопрос, – и Ренджун, закончив с обедом, отодвигает поднос, полностью поворачиваясь к Марку. – Как давно ты вообще узнал, что на английском можно разговаривать? – Точняк. Это что вообще было, Донхек? Я и половины не понял из того, что ты там выдал. Я даже не уверен, что тебя до конца поняла сонсэнним. – Ты ее лицо видел? Я думал, она заплачет. Или завоет. Лишь на перерыве Марк удосужился открыть прихваченный рюкзак и оценить масштабы катастрофы, творившейся в табеле Донхека. Как он и думал: их война с преподавательницей английского нехило отражалась на среднем балле – за такую оценку по профильному предмету в университете самого Марка давным-давно исключили бы. Наверняка Донхека спасало то, что все остальное он доводил до максимума. Даже электив по физике. В его ежедневнике он нашел несколько дат, посвященных учебным мероприятиям и репетициям вокального кружка, список контактов на несколько страниц, выведенные карандашом локации, жирно перечеркнутые строчки… стихов? песен? Твиты, посвященные усталости и выгоранию, резонировали на фоне подобных заметок – Марка снова посетило это жуткое ощущение, будто он сует нос не в свое дело. Слишком близко. Слишком… слишком. Пусть и невольно, но он собирал Донхека по тем крупицам личного, о котором в первую встречу говорить не принято. Удивительное у них вышло знакомство. Заочно-одностороннее. – Я… так и знал, что она вызовет меня. Ну, как это всегда бывает. Самоутвердиться. – Ну да, это в ее духе, – в унисон чужим словам Марк облегченно выдыхает: выстрелил наобум и попал. – Ты реально заранее выучил эту белиберду? – Ли Донхек. Гений мысли. И пока Джемин и Джено спорили о том, кто отнесет грязную посуду, Ренджун потрепал его за плечо, привлекая внимание. – С тобой все в порядке? Ну, после вчерашнего… Марк промаргивается, долго не выдерживая испытания взглядами. О чем он? – Я в порядке? У меня просто болит живот. – Слушай, я думаю, тебе лучше поехать домой. Я объясню сонсэниму, он не поставит пропуск. Ты же его любимчик, – от тихого, припорошенного акцентом голоса Ренджуна ему стало так… спокойно. Словно тот прекрасно все понимал, но не подавал виду. Донхек преуспевал во многом, выжимал из своей обычной жизни все, что только мог, но лучше всего он, кажется, умел выбирать друзей. – Отдохни. Вечером спишемся или поиграем во что-нибудь. Умел выбирать – и те выбирали его в ответ. Марк прикрыл глаза, отсчитал про себя до пяти, не в силах справиться с легкой завистью. Или одиночеством – кислым, неразрешимым, смятым черновой бумагой и отброшенным в самую глубь до лучших времен. Марк слепо верил, что поймет, когда эти времена наступят. – Да, домой… Разблокируешь мой телефон? Ренджун иронично приподнимает бровь. – У меня пальцы замерзли. Сенсор не реагирует, – и тогда Марк, сдавшись, поднимает руки. Предположить, что Ренджун знает пароль от телефона, было достаточно смело – и все-таки Марк не удивляется, когда тот спокойно, точно повторял это миллион раз, вводит заветные четыре шестерки.

***

Донхек оставил ему готовый вбитый адрес под ярлыком «Дом», несколько кровных на карте, которых, к счастью, хватило, чтобы оплатить такси, и привычку засовывать ключи в левый карман. Марк тяжело, будто только-только закончил бежать марафон, стягивает обувь и какое-то время стоит в прихожей, прислушиваясь, рассматривая полки: судя по количеству, размеру и высоте каблука, Донхек жил с мамой – и, вроде, больше никого. Это на руку. Сам он ненароком вписался третьим. Может, все это – затянувшийся кошмар? Неужели еще никому не пришло в голову начать его щипать – там, снаружи? Марк поднимается в комнату Донхека, переступает его разбросанные впопыхах вещи, случайно задевает все ту же пачку из-под начос. Внутренний мир Донхека – вот, перед ним, в стопке комиксов и игровых наушниках, ненавязчивом запахе еды, мерно шумящем увлажнителе воздуха. Или его часть – последнее, что отграничивало от самого сокровенного, того, чего Марк еще мог не знать, но что точно узнает. Он из последних сил сопротивляется, когда чувствует, что сплавляется с ним. Вряд ли Донхек оценил бы то, как беспрепятственно какой-то левый чудак вскрывает его секреты один за другим, даже если этот чудак – его кумир. Марк рассматривает рисунки над рабочим столом – корявые, аляповатые, он видел подобные в маленьких ручках детей в оцеплении, когда проносился мимо в погоне за грабителями. В такие моменты он больше всего боялся смотреть им в глаза – горящие, полные надежды, влажные и покрасневшие, широко раскрытые от страха и нетерпения – они провожали, веря, что все будет в порядке. Марк – тот, кто этот порядок создает: возвращает украденные сумки и подвешивает преступников в паутинных коконах, останавливает целые кортежи, скрепляет обломки стен, норовящие упасть на прохожих. Летит в странного вида порталы, поддавшись ударной волне. Когда дети смотрят на него так, когда коротают вечера за рисунками, когда отказываются идти спать, пока не досмотрят вечерний репортаж – у Марка автоматически пропадает право на ошибку. Даже несмотря на то, что он обычный человек. Донхек надеется на него – тоже. Смотрит новостные выпуски – это Марк узнает по уведомлениям с рекомендациями ютуба. Гуглит его фотографии, чтобы перенести эмблему костюма на лист бумаги. Без конца балаболит о нем за завтраком, обедом и ужином – у госпожи Ли наверняка вянут уши. Марк отходит к зеркалу, прижимается к холодной, гладкой поверхности лбом, пачкает его испариной – и смотрит в задумчивые, подернутые серой грустью глаза Донхека. Как бы Донхек смотрел на него на самом деле? Как Донхек смотрит на всех, кто ему дорог, и как – на ненавистную преподавательницу по английскому? Дрожат ли у него ресницы так же, как сейчас – у Марка, упрямо сдерживающего слезы, которым рано или поздно просто нужно дать выход? Какие глаза у Донхека на самом деле? Марк отшатывается, дотошно рассматривает отражение перед собой – и едва слышно произносит: – Я не подведу тебя. Никого не подведу, но тебя – особенно. Личность Донхека должна быть сохранена – это закон равноценного обмена. Тот паршивец был гением, но все гениальные механизмы строятся на простых, давным-давно изученных аксиомах и теоремах – гарантах того, что хаос окажется управляемым. Донхек жив, и логичнее всего предположить, что он сейчас в теле Марка – о нем позаботится Джонни, весь штаб, в конце концов – тетюшка. О теле самого Донхека не позаботится никто, кроме самого Марка. Он занимает компьютерное кресло, падает на него почти агрессивно, до скрипящих колесиков, и раздраженно пытается вывести ноутбук из спящего режима: слишком быстро он привык к Джарвис и технологиям компании Со. А когда у него получается, и на экране загорается оставленная вкладка с твиттером, Марк забывает, что человеку, вообще-то, жизненно необходимо дышать. Уведомления Skype: пропущенные вызовы (15). onyourm_ark: я рассказал обо всем Тому Самому Джонни onyourm_ark: я всегда знал что он как-то замешан в вашей супергеройской тиме аааа onyourm_ark: тебя уже ищут Марк громко сглотнул, дочитывая последние сообщения. onyourm_ark: теперь я знаю как выглядит член главного героя америки onyourm_ark: меня зовут донхек кстати