Море вокруг

И над обломками моей мечты Сомкнется безнадежность, словно пена. Луис де Гонгора

      Огромное, стылое и безмолвное, оно окружает его со всех сторон. Неумолимое, безжалостное, презирающее всякую слабость, смеющееся прямо в лицо осипшими мальчишескими голосами, вспарывающее нутро острыми ледышками ненавидящих взглядов. Бьющее о борт пенисто-бледными, индивелыми кулаками северных волн. Тянущее костлявые пальцы тумана к самой его глотке.       Он задыхается в этой морозной хватке.       Он хочет проснуться.       Проснуться в своей светлой, хорошо протопленной, со вкусом обставленной спальне, глубоко уходя спиной в пуховую перину, привычно оплетая рукой упругое, стройное, горячее тело, зарываясь лицом в пушистую, спутанную пшеничную макушку, вдыхая тонкий, чуть уловимый запах модных духов.       Имя застревает в легких мерзлым комком морского воздуха.       Астрид.       Астрид, Астрид, Астрид.       Так ли я виноват, что хотел создать для тебя достойную жизнь в этом проклятом медвежьем углу?       В борт летят клочья пены, словно презрительные плевки вслед изгнанному директору — и это все, что я заслужил от малолетних гаденышей, из которых день за днем выколачивал скверну, пытаясь создать более-менее приличных членов общества?       Он тяжко приваливается к парапету, не вытирая со лба и щек колкие солоноватые снежинки.       А от тебя, Астрид, я заслужил только прощальный взгляд — холодный, как вольготно раскинувшееся северное море между нами?       Была бы ты счастливее, если бы я проявлял щепетильность в финансовых вопросах и заставил тебя жить в промерзшем бараке, как предрекали твои, не одобрившие мезальянса, родители?       Был бы счастливее я сам?       Туман оседает на палубу — бельмянно-густой и сизоватый, как дешевый саван, в котором хоронили самоубийцу Ивара.       Была бы ты счастливее, Астрид, если бы вместо складного рассказа о слабом мальчишке, не выдержавшем суровых, но необходимых для исправления заблудших душ, правил и попытавшемся бежать с острова, я вывалил надменным столичным хлыщам из воспитательной комиссии всю правду? Если бы взял на себя вину и позор — как подобает благородному герою романа? Таким ты хотела меня видеть — вместо неуклюжего бирюка, над которым потешались твои подруги, старого неудачника, не сумевшего сделать приличную карьеру и годного только на то, чтобы потихоньку подворовывать из вверенного его попечению приюта для малолетних преступников?       Но я не герой, Астрид.       Я даже не творец — раз против меня восстали мои творения.       Я всего лишь старый неудачник.       И худосочного лопоухого Ивара, стеклянноглазого, посиневшего от забившей легкие ледяной воды, я буду видеть в кошмарах чаще — о, гораздо чаще! — чем ты можешь себе представить.       Море окружает его — огромное, стылое и безмолвное.       Он задыхается в его льдистых тисках, не выдерживает и наконец закрывает глаза. И тяжко оседает на палубу, не видя, как за туманом исчезают, словно на залитой водой акварели, последние контуры острова Бастёй. * * *       По шумным, многолюдным столичным улицам он идет медленно — отвык, да и под ребро, с левой стороны, каждый шаг отдается надсадно, тяжко, словно свинцовый маятник ударяет в грудную клеть. Пару раз останавливается перевести дыхание — в зимнем воздухе, пахнущем хвоей и омелой, на миг повисает зыбкое облачко пара. Поднимает повыше дорогой каракулевый воротник пальто, передергивается, но в знакомую дверь стучит громко, резко, словно вдруг обретя былую надменную самоуверенность.       — Господин Хёкон…       Растерявшегося лакея отодвинул ладонью, будто ненужную фигурку смел с шахматной доски, шагнул в просторный, полутемный холл, но путь вдруг заслонило мягко шелестящее, дымно-ежевичное облако шелка.       — Ее здесь нет.       Он поднимает голову, тянет из себя улыбку, словно тонкую, прочную нить сквозь игольное ушко светской вежливости.       — Здравствуй, Сигрид.       Она все такая же — стройная, высокая, белокурая. Чтобы вообразить себе Астрид через десять лет — достаточно взглянуть на нее. И глаза у нее такие же — морозно-голубые, острые, пробивают насквозь легко и резко, словно стальная пуля — фанерный щит.       — Что ты хочешь?       Улыбка тает вместе с последними хрупкими снежинками на каракулевом воротнике, он переступает с ноги на ногу — тяжко, почти неуклюже.       — Поговорить со своей женой.       Она дергает узким плечом, затянутым в черные шелка.       — Поезжай к нашим родителям.       — Они меня на порог не пустят, сама знаешь.       — И правильно сделают!       Свеженавощенный паркет чуть постанывает — шаг, другой. От двери за ним тянутся грязные следы. Сигрид морщится.       — Бога ради…       Он останавливается напротив, лицом к лицу.       — Брось. Ты же всегда была на нашей стороне.       — Я всегда удивлялась, что моя сестра в тебе нашла.       — Я и сама удивляюсь.       Словно зеркальное отражение друг друга, они вздрагивают и оборачиваются одновременно.       — Астрид! Зачем ты спустилась?       Солнечным пятном горит в бархатистом полумраке лестницы пшеничная макушка. Он машинально подается вперед, ближе, скрипя половицами и оставляя грязные следы.       — Астрид…       Она плывет вниз по ступенькам неспешно и плавно, будто маленький изящный кораблик по утихшей морской глади.       — Рагнар прав. Нам нужно поговорить.       Как спокойно, ровно, уверенно льется голос, отважно и прямо глядят морозно-голубые глаза, пробивая насквозь.       — Ты не обязана с ним встречаться, если не хочешь.       — Все в порядке, Сигрид. Мы выпьем чаю в гостиной.       Старшая сестра хмурится.       — Только пусть вытрет башмаки. * * *       Чай стынет в хрупких фарфоровых чашечках между ними — солнечно-золотистый, нетронутый.       Вытянувшись по струнке и чинно сложив на коленях руки, они оба ждут — сперва пока выйдет служанка, а потом — сами не знают чего.       Тишина белокрылым саваном висит в просторной, изящной гостиной с большим, тщательно натопленным камином, мохнатыми коврами и окнами на фьорд. Молчат тонкие английские бисквиты на серебряном блюдечке, и крутобокая сахарница, и молочник. Неподвижны шелковые вышитые салфетки и ложечки с вензелями.       Такую жизнь, или, по крайней мере, ее подобие я пытался создать для тебя, Астрид. Ведь ты к ней привыкла, ты никогда не знала иного…       — Я и забыл, какая ты красивая.       Она вскидывает светлые брови — и он запоздало понимает, что произнес это вслух. Хмыкает, опускает взгляд на свои загрубевшие, по-крестьянски широкие ладони.       — А ты по-прежнему мастер говорить комплименты.       Морозно-голубые глаза не улыбаются, лишь чуть приметно вздрагивает уголок мягких шиповниковых губ. И все же он хватается за этот смутный промельк отчаянно, упрямо и бессмысленно, будто ловя в ладонь обманчивый, зыбкий блуждающий огонек.       — Ты стояла на лестнице, совсем как в тот день, когда я впервые тебя увидел.       Тлеющими клоками воспоминаний осыпается пепел на чугунную вязь каминной решетки, трещат, распадаясь на янтарные капельки крошечных искр, сочные еловые поленья.       — Это было в Рождество. Отец давал этот скучный, чопорный прием…       — …и, наверное, со скуки ты затащила меня под омелу.       Улыбка прорывается чуть явственнее, на миг почти возвращая его в давние, счастливые времена, и чуть проступают в голубых глазах переливчатые, прозрачные, как слоистые, перистые осколки слюды, сизоватые прожилки.       — У тебя был такой вид, словно ты оказался на эшафоте.       Он выдыхает тяжело, с болью.       — Я знал, что мне нечего тебе предложить.       Словно слепящий полдневный луч скользит по ледяным волнам — вспыхивают голубые глаза.       — Но я ни о чем и не просила! Лишь быть со мной честным.       Он сглатывает комок.       — Я старался, Астрид.       — Да. Ты старался.       Саван тишины опускается вновь. Хрупкие фарфоровые чашечки уже не дымятся.       — Я прочитала в газетах… Они посылают солдат?       Он сглатывает.       — Наверное.       — Против горстки мальчишек?!       Его окружает со всех сторон. Неумолимо, безжалостно — таким безбрежным, льдистым океаном ненависти и презрения — совсем, о, совсем не мальчишеских! — что он задыхается, тянет непослушные, скрючившиеся пальцы к горлу, вздох рвано отдается под левым ребром.       — Рагнар…       Он бессильно, безмысленно подается вперед, во внезапно окутавшее, чуть обдающее знакомым запахом модных духов, тепло, неуклюже дергает воротник, натыкается на тоненькие пальчики — они помогают, высвобождают шею из хрусткой удавки галстука.       — Ты нездоров.       — Нет… нет… — свой сиплый голос узнает не сразу, откашливается. — Ты не понимаешь, это не шутки. Не детские игры. Это — настоящий бунт. С топорами и вилами. Я благодарю бога, что тебя со мной не было.       Впервые он чувствует прямо в лицо взгляд — живой, распахнутый, почти прежний.       — И что теперь? Ты вернешься туда?       Кое-как выпрямляясь, он слышит себя словно издалека — или сквозь стылую корку льдистой воды.       — Я должен. Передать дела.       — В каком смысле?       — Я подал прошение об отставке.       — Рагнар…       Он чувствует взгляд, но не встречает — этого уже слишком много.       Он задыхается.       — Я старался, Астрид.       — Да. Ты старался.       Когда его обдает теплом и чуть уловимым знакомым запахом модных духов — еще ближе, еще теснее, до головокружения — он тонет и наконец закрывает глаза. * * *       Он не засыпает.       Не позволяет себе заснуть, боясь, что оно подойдет слишком близко — холодное, стылое и безмолвное. Неумолимое, безжалостное. Погребет его под своей ледяной толщей, и он не сможет дышать. Не сможет чувствовать в ладони упругое, стройное, горячее тело. Не сможет видеть слюдянистые, перистые, сизоватые прожилки в голубых глазах. Не сможет зарыться лицом в пушистую, спутанную пшеничную макушку.       И когда она неспешно, плавно приподнимается с его плеча, обдавая чуть уловимым запахом модных духов, он вздрагивает, словно вдруг потеряв опору.       Голубые глаза щурятся, пристально вглядываясь в него в темноте.       — Тебе плохо?       Он выпрямляется, стараясь расслабить набрякшие мышцы, тяжко уходя спиной в перину, силком тащит из себя улыбку — тонкий стальной трос, еще помогающий как-то держаться на плаву.       — Нет. Ничего.       Голубые глаза вглядываются в него в темноте.       — Я не сказала тебе, почему уехала.       Он чуть поводит подбородком.       — Ты разочаровалась во мне, это понятно.       Пшеничные пряди мягко стекают на лоб, когда она качает головой.       — Дело не в этом. Ты построил на острове отдельный маленький мир. И в этом мире ты пытался быть богом.       Он хмыкает.       Как видишь, безуспешно.       — И я боялась.       — Меня?       Пшеничные пряди колышутся, как зыбкий парус над морем.       — Я боялась, что не смогу, мне не хватит сил противостоять тебе, если ты станешь лепить «приемлемого члена общества» из нашего ребенка так же, как лепил из этих мальчишек.       Его передергивает резко, рвано, всем телом, как корабль, налетевший на мель.       — Астрид…       Имя застревает в легких.       — Но теперь я не боюсь.       Она наклоняется — так низко, что пшеничные пряди накрывают его, смыкаясь в золотистый круг, он глубоко, до судороги, до саднящего комка в легких вдыхает тепло и тонкий запах духов, тает остроугольной, корявой ледышкой под шиповниковыми губами.       Астрид.       Он дышит.       И оно отступает — огромное, стылое и безмолвное. Презирающее всякую слабость, смеющееся прямо в лицо осипшими мальчишескими голосами.       Оно отступает — чтобы однажды окружить его со всех сторон. Неумолимо, безжалостно.       Но пока — он дышит.