Эхо шагов

Ладони у него наверняка ледяные. Ты смотришь, как по запястьям стекают капли. Рукава ещё темнее, чем были. Ткань, набравшая воды, стала тяжёлой. Ночь качает звёзды над вами и под. В отражении плывут сухие листья, он задумчиво топит их указательным. Интересно, какое у его лица сейчас выражение? Достаточно ли темно, чтоб не угадать, если он повернётся?       — Что ты любил когда был маленьким? Вздрагиваешь, пойманный врасплох — зачем бы ему? — запинаешься и моментально падаешь вглубь, куда-то туда, к самому началу. Что ты любил? Разве можно перечислить всё? Дети любят сладкое, строить крепости из песка и глины. Любят выдумывать истории. Любят своих родных, деревянные мечи, верёвочные качели и праздничные дни, в которые можно побыть среди весёлых шумных взрослых. Любят все большие мелочи маленькой ещё жизни.       — Я любил рыбачить с братом, — говоришь. — Он учил меня. Рука замирает над очередной листьевой скорлупкой, так и не отправив её в пучины, медленно сжимается.       — Научил? Тебе кажется или его голос такой же железный, как его осанка?             — Мин-сюн, я во многом хорош, но рыбалка — скучное занятие, полное ожидания. Ребёнком у меня не хватало терпения. Я начинал баловаться, проказничать. А брат заходил в воду, просто зачерпывал пригоршню и приносил мне разноцветных рыбёшек, не спешивших уплывать. Теперь я понимаю, как у него получалось. Но тогда был чистый восторг. Разве это может сравниться с обычной рыбалкой?        Вы оба сидите на мшистом камне над озером, у тебя зябнут плечи, и хочется откупорить болтающийся у пояса сосуд, но почему-то это кажется неуместным. Ты, конечно, предложишь ему выпить, он непременно откажется, повиснет неловкая пауза, и ваш едва завязавшийся диалог утонет в первом же глотке, подобно этим вот листьям. Потому ты не трогаешь вина и прячешь руки, обхватив ими локти, а он не смотрит в твою сторону. Значит, можно попытаться. Сглатываешь.       — А ты, Мин-сюн? Что любил ты?       Никогда раньше не лез в такие дебри, чувствовал, что там за холодным язвительным безразличием существует невидимая стена, в которую не стоит ломиться в попытке выбить камни. Но это ведь не ты начал. Он первый. Значит, тебе тоже позволено?       Пока ты оценивал степень своей наглости по шкале от одного Мин И до 10, вместо ответа он зачем-то стягивал сапоги. Приладив их между корней, опустил ступни в воду, поболтал ногами и легко соскользнул следом, сразу по колено.       — Эй, не прохладно ли для ночного купания?! Молчание и плеск шагов. А что ты хотел? Когда это он тебя слушал? Или, когда это он был простужен? Помнишь? Ну вот. Ему лучше знать. В конце концов, из вас двоих сейчас замерзаешь именно ты.       Он ушёл от вопроса в прямом смысле. По воде. И как только душа не коченеет в такой-то холод? Верно на небесах говорят: «У Повелителя Земли характер — что шапка снега на вершине горы».       Тем временем Мин И, сложившись пополам, погрузил в воду руки почти по плечи, ничуть не заботясь об одеянии, даже рукавов не подобрал. Ты с каким-то завороженным узнаванием смотрел, как он медленно распрямляется, как струйки бегут с прядей, брошенных за спину небрежным рывком.       В первый вдох ещё не понял, откуда пришло это ощущение, почему кажется таким знакомым. А в следующий он вернулся и сунул тебе под нос свои мокрые костлявые пальцы. И тут воздуха стало мало. Совсем как в детстве. Видел всё, будто было вчера:        Вот брат идёт к тебе. Лицо у него таинственное и доброе. Небо на дне смеющихся глаз. Ты знаешь, но не видишь, потому что солнце падает из-за спины, выхватывая из картины только силуэт в ореоле водных бликов. Наклоняется. Ладони лодочкой. «Смотри сюда, А-Сюань». И ты смотришь. Прячешь кулаки за спину, чтоб не тянуться. Но любопытство побеждает: «Можно?», «Упустишь», «Не-е», «Хорошо. Давай-ка сожми покрепче…» В твои сомкнутые изо всей ребячьей мочи пальцы из его сильных и длинных, вместе с водой сбегает живое волшебство, трепещет крохотными плавниками. И ты, конечно же, упускаешь. И хочется плакать, и в носу щиплет от солнечного света. Брат кладёт ладонь тебе на макушку. Тон становится ласковым:       «А-Сюань, её дом — река. Не стоит печалиться, она вернулась к себе. Да и нам пора. Ну же, не грусти! Хочешь увидеть Тайшань?..» — и поднимает над землёй, туда, где с его плеча все обиды кажутся пустячными…       И вот ты здесь, сейчас, снова смотришь во все глаза. Лица не видно, совсем как тогда, только нынче не сможешь угадать выражение глаз, как бы не хотел. Ладони лодочкой… Как же так? Мин-сюн… Она слушается, потому что ты бог? Потому что всё живущее на земле и в её пределах твоё? Маленький мальчик, глядящий изнутри тебя — совсем как эта рыбка. Кулаки крепко прижатые к груди помнят — «упустишь». Он стоит склонившись, и пахнущий озерной водой высокий хвост его волос постепенно с плеча стекает к твоему лицу.       «Упустишь», — звучит в голове знакомый голос. Пальцы сжатые до белых костяшек слабеют, тянутся.       — Можно?.. ____       — Мин-сюн, ты никогда не собираешь мои благодетели, — у Цинсюаня голос обиженного ребёнка, искусанные губы, светлые глаза вполовину лица. Он слишком щедрый, слишком шумный, слишком живой, слишком болтливый. Он весь одно сплошное «слишком». Утомительная избыточность. Он надирается как неумелый юнец и громко хохочет. Не то чтоб действительно не умел пить, кажется, ему просто нравится идиотничать.       В чайной он шутя целует край рукава девушки, принесшей поднос, и та мгновенно проливает чай мимо чаши, запинается, просит прощения, опять проливает. Он хохочет, забирая чайник, случайно касается её руки, поднимает ресницы и снова хохочет. Ты сидишь как дурак, пришедший на свадьбу в погребальном наряде, глядишь в одну точку. Тебя это бесит. Всё это. Особенно когда вдруг появляется Она. Как всегда внезапно. Посередине ничего. Без превращений, без предупреждения, без возможности сбежать от. Ему даже не надо переоблачаться.       Вот вы идёте вдоль благоухающей весенней улицы, ты наблюдаешь, как он на ходу срывает цветок сливы, подносит к волосам. Где-то на середине жеста, ты никогда не успеваешь заметить, когда именно, бамбук оборачивается ивовой ветвью. Движения плавные, интимные. Пряди — верх небрежности. Она подбирает полы мужского одеяния, осторожно ступает с камня на камень, несёт чушь:       — Ах, Мин-сюн, не пойти ли нам вечером смотреть на речные огни? В этих местах в пору цветения по воде пускают фонарики. Знаешь, на них можно загадывать желание! Ты ведь пойдёшь? Ох, Мин-сюн, а что мы наденем? Какие к бесам фонарики? Какие желания? Да что ему ещё может желаться? Конечно, ты никуда не пойдёшь. Поддерживать этот маскарад. Ещё чего.       Вечереет быстро, и совершенно не понимаешь, как это случилось, но на ней уже летящие ткани, небрежность волос сложена в высокую причёску. Она касается рта бледными пальцами, обводит алым, оборачивается.       — Давай-ка и тебя украсим, Мин-сюн! Шарахаешься от её руки, от алого и белого, сыплешь про себя проклятьями, отступаешь к стене, пока не впечатываешься спиной.       н е н а д о Она подплывает, смеясь выдуманной шалости, похожая на зарю, в своих струящихся розовых полотнах, тянет руку к лицу. Перехватываешь запястье, прежде чем её румяна оставляют на щеке отпечаток.       — Цинсюань! Какого чёрта?! И тут же ослабляешь хватку. Действительно, какого чёрта? Какого чёрта такое тонкое? На столько, что ты мог бы обхватить оба лишь двумя пальцами. Отбрасываешь её ладонь, перепачканную кармином будто кровью, и выскальзываешь на улицу. Почти сбегаешь. Прочь.       —Эй, Мин-сюн, ну я же шучу, — за спиной. Бесполезно ей объяснять. Сейчас это действительно Она, и шутит она часто. Шутит с деревенскими мальчишками, сбежавшимися смотреть огни, но теперь смотрящими во все глаза на неё. Шутит с девушками, в траве под деревом расписывающими фонари:       — Дай-ка сюда, говорят у меня счастливая рука, я напишу для тебя. Позволишь? Мягко забирает кисть, макает в краску:       — Что ты хотела написать? Это «любовь»? Любовь, я угадала?! У той в глазах восторг напополам с обожанием.       — Как красиво твоё письмо! К ним поворачиваются несколько девичьих голов, убранных цветами.       — Прошу, напиши и мне!       — И мне, мне напишешь?! Спустя две палочки, её любит весь праздничный шумный берег.       — На вот возьми на счастье, — перед ней совсем юная девчушка. В руках голубая лента. — Прикрепи её обязательно, прежде чем опустишь своё желание на воду. Хорошо? Эй, а что ты напишешь?       — Напишу просьбу, чтоб для щедрой барышни нашёлся такой же щедрый муж. Она шутит. Ты исчезаешь.       Она представляет тебя стайке щебечущих дев, и другой, она не забывает познакомить тебя с торговцем, кокетничает, покупая у него бумажный фонарь, и получает в подарок мешочек сахарных орехов. Тебя не замечают. Ты растворяешься в её тени, порхающей от улыбки к улыбке. Ты, собственно, сам виноват. Она предлагала. В чаши льётся вино, пахнущее не весенним — совсем летним вечером. И снова, и снова. Пить тебе почему-то не хочется.       Где она? Сбежала к реке? Упрашивала идти с ней, но ты только кривился. Разве мало того, что и так притащился сюда? Бредёшь вдоль воды, пока не натыкаешься на знакомый уже фонарь с голубой лентой, сиротливо заваленный набок. Её не видно. Бросила? Наклоняешься поднять. Лёгкие мазки туши на тонкой бумаге. Иероглиф «счастье» рядом с иероглифом «судьба». Чёрное на белом. Жестокая ирония. Забытое ненужное желание. Закат отпускает последние краски с неба, когда деревянные палочки его каркаса, жалобно хрустнув, складываются под твоей подошвой. -----        Ты находишь её у мостков. Идёт навстречу. В глазах плещется хохот пополам с вином. Она покачивается на каждом шаге, и если не знать, можно подумать, что танцует. С удовольствием посмотрел бы, как грянется с деревянных досок, смывая макияж вместе с хмелем, но вместо этого, оскользнувшись на вечерней росе, она сшибает тебя. Это нарочно? Никогда не узнаешь. Это её игра. Она любит выигрывать. И ты ловишь. Неловко обхватив за талию, проклиная вслух её поведение и манеру пить. Поднимает глаза вопросительно-виноватые. Вздрагивает плечами. Жмётся. Весенние вечера обманчивы. Теперь ей холодно. Боги. Видел бы кто на Верхних Небесах… Подбирает губы. Доигралась. Веер оборонительно зажат между твоей грудью и её подбородком. Ну совсем девчонка. Крепко держишь за локти. Голова на хрупкой шее, безвольно мотнувшись, клонится к плечу. Из причёски на землю падает уже увядший сливовый цветок. Спектакль окончен.       — Мин-сюн?..больно, — тихое. Аккуратно разжимаешь руки, опускаешь, прячешь за спину. Это не ты.        Доигрался, Бог Земли. Пора бы уходить. Отступаешь. Отворачиваешься. За вами по светлой от огней речной глади плывёт луна, вместе с ней плывёт весь дымный ночной пейзаж, опрокинутый в воду. Где-то играет музыка. В этот момент тебе даже кажется, что не умеешь его действительно ненавидеть. Кажется, что стоит сейчас сказать что-то совсем обычное, разрушить эту идиотскую немоту. Уже открываешь рот, но он говорит первым, и твои слова осыпаются тишиной.       — Мин-сюн, знаешь, мой фонарь, кажется, я потерял его…       Вместо сожаления приходит злость.