Эхо шагов

Ты всё списывал на разницу темпераментов. Это не он закрытый, это ты дурной. Это у тебя что ни день, то Праздник Цветения. Это ты разогнавшаяся, несущаяся с горной тропы телега без извозчика, которая не вписывается в повороты. Привык, что чаще всего он стоит и смотрит, как вся эта конструкция весело гремя летит с очередного метафорического обрыва. Но иногда ему надоедало, и тогда он брал поводья. Вы были в связке уже достаточно долго, чтоб последствия действий одного из влияли на обоих. Считал, что он просто бережёт себя, когда в очередной раз запрыгивает на ходу, останавливая катастрофу за секунду до. И это всегда как купание в ледяном источнике. Как удар раскрытой ладонью. Он не скрывает неудовольствия, но пресекает всё столь быстро, что ты невольно восхищённо замираешь. Потом приходит чувство вины. Ты опять перегнул палку/ поставил вас под угрозу/ надоел хуже жужжания москита. Это у тебя перебор, а у него трезвость рассудка и неиссякаемые запасы терпения на вас двоих. Он небрежно отряхивает рукава, пристально смотрит, и вы просто идёте дальше. Будто ничего не произошло. Кажется, что ведёт в голове некий счёт твоих провалов и обязательно его тебе выставит рано или поздно. Но вы оба бессмертны до случая, и процент этих бед в масштабах вечности, мнится таким маленьким. Потому забывается. Точнее, ты предпочитаешь о них не помнить. Вы же друзья. Хотя, он опровергает твое убеждение вслух при каждом удобном случае. За общим столом в главном зале дворца Цзюнь У, среди богов Верхних небес, он говорит это куда-то в сторону, но достаточно громко, чтоб слышали все кто слушал. — Мы не друзья. У тебя от неожиданности выпадают палочки, которыми только что с энтузиазмом загребал рис. Ты даже жевать прекращаешь. Поворачиваешься к нему. — Ну почему, Мин-сюн? Почему ты так жесток?! Его аппетита никогда ничего не портит. Он продолжает есть не замечая твоего восклицания, будто ты вдруг обернулся пустым местом. Глаза полуприкрыты. Вино почти нетронуто. Он на что-то злится? На твою очередную восторженную фразу? Или на то, что недавно тебя унесло гулять по крышам прямо перед важным поручением. А на утро ему пришлось угадывать под какой из них тебя застала ночь, когда к назначенному времени ты не явился. Воистину, не удивился бы сделай он подкоп, но он просто материализовался в окне с наполовину истлевшей палочкой благовония и без лишних действий дал понять, что если ты не будешь готов, когда она догорит, то отправишься на улицу прямо в исподнем. Затем воткнул её в щель рамы, за коей почти истерично полыхал рассвет, повернулся спиной и спрыгнул наружу. Подчёркнуто не интересуясь есть ли ещё кто-то под пологом кровати, на которой в беспорядке из одеял и подушек возлежишь ты. Пепел с края опадал на подоконник. Тянуло сандалом. Тебе устроили выволочку даже не прикоснувшись. Лучше б побили. Пепел падает, ты едва успеваешь. Уходишь вслед за ним тем же путем, словно вор. Он уже привык с нечитаемым лицом и без предисловий вытаскивать тебя хоть из кабака, хоть из объятий. Привык ли ты — другой вопрос, и его некому задать. Опять он станет молчать всю дорогу. Пытался смотреть его глазами. И тогда казался себе смешным. Нелепым и значимым одновременно. Несмотря на всё, он часто оставлял за тобой последнее слово. И дело не в том, что ты был разговорчивее. За этим было что-то, что не мог уловить разумом и боялся ошибиться. Но в такие моменты чувствовал себя сильнее чем когда-либо. Это ты сильнее или просто он мудрее? Доподлинно не представлял вашу разницу в возрасте, какая уж там разница, когда счёт идёт на столетия. Но почему-то, порой, казалось, что он старше на пару жизней. А иногда, остолбевал от его упрямства, которое нельзя было толком объяснить. Привыкший, что он серьёзнее, рассудительнее, спокойнее, оказывался вдруг в роли родителя, уговаривающего неразумное дитя. И если удавалось справиться, снова чувствовал неясную силу внутри. Ты изучил за свою бытность богом одну простую и удивительную истину: Чем неуязвимее — тем уязвимее. Ты не можешь слишком критично пораниться или умереть, но все так же чувствуешь боль. Тебя не одолевают людские хвори, за то одолевает одиночество. Тревожит память. Твои родные смертны, и ты рано или поздно видишь их кончину. Может, в том и был смысл Вознесения — стать над людьми, но остаться столь близким к ним, чтоб изо всех сил стараться сделать их короткое существование лучше. Ты старался. И у тебя вроде получалось. На земле тебя любили. На небе всегда готовы были поддержать. И никогда всерьёз не думал, над тем, не завоевал ли их всех своей излишней лёгкостью и расточительством. Потому что просто не умел иначе. Но одиночество и ночные кошмары приходили к тебе так же, как являлись простым людям. Никто из них и представить не смог бы, как бывают порой бессильны всесильные. Возможно, потому ты любил приходить к Линвень. Вечно занятая огромным списком поручений, едва видимая за кипой свитков, уставшая даже утром, она принимала тебя не хуже и не лучше, чем других. Но в её неутомимой борьбе за своё место, в постоянной работе, в отсутствии пренебрежения любым делом, было больше человеческого, чем во всем небесном пантеоне. Ты скучал по людям. Скучал зная, что к ним нельзя привязываться в частном порядке. Это всегда заканчивалось печально. А сидя в её архиве, мог говорить вслух все, что хочется, и быть уверенным, что в чае, который она иногда подливает, нет ни капли осуждения или насмешки. Она была вторым богом игнорировавшим твои щедроты, посылаемые в воздух лёгким взмахом руки. Некоторые небожители считали это снобизмом с её стороны, но ты знал, сколь тяжело ей порой приходится, как и то, что она действительно может всего достичь без чужой помощи. Её упорство поражало. Она не просто основала сложную систему передачи информации среди небесных обитателей. Она несла на своих плечах груз ответственности за огромное количество процессов управления делами, о которых одна имела точное представление. На ней буквально держались небеса. И ты был непрочь подсобить. Соглашалась она с неохотой, но знала, что никогда не поставишь в упрёк свою помощь, а за рутинной совместной работой, порой, отлично говорилось. Здесь она ненадолго могла отложить в сторону своё обличье сильной и самостоятельной женщины, коей несомненно являлась, и говорить то, что думает без оглядки на. Ты тоже ей иногда каялся. Неизменно качала головой на твои рассказы о Мин И. А как-то раз, после случая во дворце Цзюнь У, когда ты пришёл в архив обуреваемый непонятного рода тоской, она усадила тебя за стол с чашей чая и буднично подвинув часть своей работы произнесла: — Мы похожи в своём упорстве, Ши Цинсюань. Ты и я. Оба пробиваем лбом каменную стену. Её глаза были немного грустными. Ты не сразу понял о чем она, но она продолжила. — Я точно знаю зачем мне то, что я делаю. Но ты. Посмотри, сколько вокруг тебя народа. Почти любого из них ты с лёгкостью мог бы сделать близким другом совершенно не используя никаких хитростей. У тебя даже со мной неплохо вышло. — Она искренне рассмеялась — Но ты предпочитаешь слушать его уничижительные реплики. Не думай, что я осуждаю тебя. Мне тоже достаётся на моем пути. Но неужели дружба Бога Земли столь ценная вещь, чтоб терпеть все это? В тот вечер Линвень была убийственно откровенна. И эта откровенность заслуживала честности. К собственному удивлению ответил ты почти сразу, будто готовился заранее: — Думаю, что не так важно на самом деле, кто и что говорит. Возможно, он в действительности никогда не признает меня другом. Но когда кому-то из нас грозит опасность, он ведёт себя как друг. Думаю, это важнее. Линвень хмыкнула. — Ты всё равно будешь пытаться. Можешь не отвечать. Я прочитала достаточно историй, чтоб понимать. Всё же я бог литературы. — Она устроилась на своём привычном месте и примирительно улыбнувшись взялась за кисть. Оставшуюся часть вечера вы работали в молчании. Так между небом и землёй шло твоё почти бесконечное время. В уверенности, что боги не хранят обид долго. По крайней мере на других. А с ним всегда вполне легко было помириться угостив тарелкой жаркого. Помириться с собой было куда сложнее. Понятия не имел отчего у него столь странное отношение к пище. Он не ставил в цену деньги и драгоценности, оружие и одеяние, ему не было дела до расположения к нему других богов, но со звериным голодом всегда накидывался на еду. Его действительно можно было задобрить просто покормив. Ты старался не пользоваться этим способом часто, но не отметить его действенность было невозможно. Поднос спелых фруктов, или чашка подгоревшего риса — в один момент становились эквивалентом всех богатств трёх миров. И исчезали с пугающей быстротой. Казалось, он никогда не бывает сыт, как не бывают сыты бродячие собаки, не знающие меры. При том он оставался невероятно тощим, хотя ты ни разу не видел, чтоб он с кем-то делился и даже боялся представить, что будет, если у него из- под носа увести необглоданную рыбью кость. В голове, без намёка на шутку, тут же рисовалась обглоданная по локоть рука покусившегося. Среди богов ходили легенды о его аппетите и, периодически, порядком набравшиеся небожители любили спорить с недавно вознёсшимися новичками, что те не смогут унести ноги взяв хоть крошку со стола Бога Земли. Находились бесстрашные, которые вызывались. Благо, эти споры доходили до твоего слуха раньше и всегда кончались одинаково страшным рассказом о тут же выдуманных неминуемых карах, настигающих всех, кто осмелится на подобное. Это работало. Не то, чтоб тебя так уж беспокоила целостность рук и ног новоиспечённых божеств, но почему-то, даже не зная наверняка, был уверен, что за вечным этим его голодом стоит нечто большее, чем просто любовь к трапезе. Так что старался не отвлекать во время процесса и отчаянно надеялся, что он не замечает, сколь часто лучшие куски кочуют из твоей миски в его. Он не брезговал. Но всегда становился спокойнее после. А значит у тебя не было повода прекращать. Вот пить с тобой он обычно отказывался. А если и пил, то хмелел из вас непременно ты. Хмелел и творил какую-нибудь ерунду, не давая опустеть корзине тех самых бед, за которые потом приходилось чувствовать вину. И снова подкладывал в его тарелку самые лакомые куски и снова ошибался на мелочах. Это был твой личный круговорот извинений и промахов, в вашем странном симбиозе, который он отказывался признавать дружбой. Ты не понимал. Искренне не понимал, что с тобой не так. Мыслей, что что-то не так может быть с ним, просто не рождалось в голове. Если бы тогда знал — не прикоснулся бы при нем к вину. Не проглотил бы и зерна. Не посмел бы произнести "друг". Позже, спустя много лет, смотрящий его глазами сквозь черную бездну воды, удерживаемый его незнакомой жёсткой рукой, не дающей вдохнуть, ты узнаешь. Как выкручивает кишки и отнимает разум плесневелая корка хлеба, брошенная на пол к израненным грязным ногам мальчишки. Как цепи обнявшие шею и запястья оставляют надежду дотянуться и каждый раз отнимают её. Как серые подвальные крысы пришедшие на запах, становятся все смелее. И как однажды он оказывается проворней, и какой сладкой кажется тёплая крысиная кровь... Но здесь сейчас, нет никакой иной черноты меж вами, кроме его чёрного воинского одеяния супротив твоего светлого за низким столиком столичной таверны. Вы сидите на крытой террасе среди людского шума, а за её перилами шествует поздняя весна в облаке тёплых сливовых лепестков. На твоей тарелке сочные мясные шарики золотистые от соуса и ароматных специй. И пока он не смотрит, ты тихонько кладёшь один на край его опустевшей. В этот момент время над вашими головами старается идти медленнее.