Разменная фигура

Его Величество убит во сне. Единственный удар сакриса, обязанного хранить священную жизнь, перерезал горло. Ближняя стража, два часовых у входа в личные покои тоже убиты. Наследник престола, единственный горячо любимый сын, болезненный мальчик девяти лет - похищен. Его телохранительница и нянька, смертельно раненная в живот, до самой смерти твердила имя императорской тени. Первого личного стража Его Величества. Двор и все министры в смятении и панике. У императрицы нервный срыв, она слегла в горячке. Единственный, кто сохранил хладнокровие и помыслы о благе государства и народа - императорский шурин, государственный канцлер князь Салайвер. Железной рукой он хладнокровно взял бразды правления, бестрепетно пресек страшный и беспримерный по своей подлости и вероломству заговор, вызревший в ближайшем военном окружении добрейшего императора Элерика VII. В кратчайшие сроки разоблачив и покарав трех армейских и двух гвардейских генералов, семерых армейских и девятерых гвардейских полковников, и девятнадцать дворцовых стражников. Остальные из элитной дворцовой личной императорской сотни были расформированы, лишены чинов и почестей, и отправлены продолжать службу в отдаленные пограничные гарнизоны. В благословенном Ротхеме, столице великой империи, как и во всей империи Сойадес, установились мир и порядок. И несмотря на личную страшную трагедию, постигшую императорскую семью, князь-регент Наксар Салайвер предотвратил катастрофу, и удержал страну и государство от краха. Так напишут об этом периоде историки в будущем. Возможно. Именно так видел ситуацию сам государственный канцлер и князь-регент. Возможно. Именно так видели ситуацию сподвижники князя-регента, оказавшие ему всемерную поддержку и содействие во всех уголках империи. Почти наверняка. Наверняка очень многие. Главной государственной тайной, важнейшим государственным секретом, хранимым всеми к нему причастными с истовой верностью и тщательностью, стало то, что гвардейцам под командованием двоюродного племянника императрицы удалось схватить ключевую фигуру заговора - подлого предателя, бывшую "императорскую тень" - Мейта Корриера, похитителя наследника престола. От сохранности этого секрета безусловно зависела жизнь наследника - подлые сообщники негодяя безусловно не рискнут пролить священную императорскую кровь, тем самым обрекая себя на вечное проклятье. А потому, вероломного безжалостного преступника держали в тайной темнице следственной канцелярии в условиях строжайшей секретности. Оставалась самая малость - развязать негодяю язык, заставить его признать свои преступления, выдать всех еще скрывающихся заговорщиков, и самое важное - место, куда вывезли и где скрывают юного похищенного наследника. На седьмой неделе тщательного, старательного следствия коварный изменник наконец заговорил. Он подробно признался в том, как убил своих товарищей по оружию, зарезал спящего государя, воспользовался тайным проходом в покои наследника, смертельно ранил его хранительницу, затем тайно вывез ребенка из дворца в город, чтобы передать его сообщникам в приречном притоне, в предместье, где селится самое подлое отребье. Однако подлец и негодяй упорно нагло и беспринципно оговаривал в качестве своих сообщников исключительно самых верных родственников безутешной вдовствующей императрицы и князя-регента.

***

Мейту едва исполнился двадцать один год, когда его признали лучшим молодым гвардейцем. Сильный и ловкий, быстрый и сообразительный он отлично владел любым оружием, будь то кавалерийская сабля, традиционный кривой меч или современный узкий длинный клинок, он метко стрелял и из длинного ружья, опережая в скорости заряжания седоусых ветеранов, и из пистолетов не промахивался даже на полном галопе, да и в простой борьбе без оружия равных ему почти что не было. Отец и дядя по матушке, оба потомственные безземельные дворяне, отдавшие армейской службе большую часть жизни, изрядно потрудились над его воспитанием. Не поскупились они и на учителей других потребных приличному юноше наук. В истории, тактике, стратегии, навигации и математике юный отпрыск фамилии Корриеров разбирался на уровне прилежного студиозуса. Знал грамоту, не путался в глаголах, писал красиво и разборчиво, мог нарисовать вполне приличную и весьма понятную карту, а так же сносный портрет красавицы, увиденный пейзаж, растение или животное. Поэтому не было ничего удивительного, что его быстро заметили в гвардии и определили в дворцовую стражу, а вскоре приставили в хранители и товарищи к младшему отпрыску царствующего императора. Третьего сына от престола отделяли два старших взрослых и дееспособных брата, оба уже обзавелись семьями и немногочисленным, но потомством, а потому тот пользовался определенной свободой и строгостями государева воспитания принцу особенно не докучали. К тому же пятнадцатилетний недоросль отличался слабым здоровьем и нервным истеричным нравом. Худой, болезненный, робкий, прыщавый и некрасивый, он никогда не был ничьим любимцем. Мейта эта нелепая карикатура на принца преизрядно раздражала. К тому же юнец будто нарочно всеми силами стремился испортить жизнь себе и предназначенному в конфиденты стражу. Проснувшийся пылкий интерес навязчиво гнал его влюбляться в придворных дам, фрейлин, а то и в горничных и служанок. Пылкая юная страсть, проявленная хоть и младшим, но все же принцем, обычно встречала всемерное поощрение и радушный отклик избранной красавицы. Однако заканчивались все романтические поползновения незрелой мужественности позорным и скорым фиаско, регулярно вызывавшим язвительные насмешки дам и ужасающий стыд несчастного скорострела. За очередной любовной катастрофой следовало долгое отчаянье и нелепые выходки, вроде скачек с препятствиями в парке, с риском сломать шею коню и себе, или заплывов в родниковой части паркового пруда с судорогами, воплями, плеском и перепуганными слугами и лебедями. Попытки уйти в город на прогулку в одиночку Мейт быстро перестал принимать в расчет, неоднократно убедившись в бдительности и опытности дворцовой прислуги и охраны. Хуже всего было полное и абсолютное неумение их высочества пить, которое регулярно ставилось в упущение Мейту, как нерадение в наставлении мужским и мужественным навыкам. Пьянел худосочный болезненный юноша буквально с полубокала легкого столового вина. Однако, в случае душевных расстройств и переживаний, таковым не ограничивался, а потому быстро терял соображение о должном поведении, устраивал безобразную пьяную истерику, за которой неизменно следовал нервический припадок, переходящий в обморочный сон. Пробуждение сопровождалось жесточайшим похмельем, приступами печеночных колик, нервной лихорадкой, новой порцией слезливого раскаяния, самоуничижения и жалоб, почти дословно повторяющих истерику, однако обращенных уже не на окружающих, а на себя. Мейт быстро освоил навык вовремя уводить подопечного из публичных мест в самом начале первого акта подобных представлений. С обучением же пить, в подобающих мужчине количествах напитки, подобающей мужчине крепости, продвинуться не мог, да и не стремился. Пьяный принц был много гаже трезвого, похмельный же - откровенно жалок. От озвучивания горьких сетований и жалоб на судьбу и опрометчивых поступков Мейта удерживало лишь неизбывное уважение к почившему батюшке, да страх разочаровать тогда уже нездорового дядюшку. В поддержке и понимании доброй матушки он никогда не сомневался, однако и ее не желал подвергнуть излишним невзгодам и лишениям на склоне лет. И тем не менее юного товарища-защитника сиятельного оболтуса регулярно посещало желание как-нибудь ошибиться, замешкаться либо недоследить и позволить тому сломать свою драгоценную шею, заколоться учебным клинком или застрелиться из невычищенного и неперезаряженного должным образом пистолета. Да мало ли возможностей предоставляла судьба для нервического юнца, которого Мейт безо всякого почтения начал искренне считать безнадежно слабоумным на четвертый день общения! Хотя временами он жалел принца искренне и от души и пытался как-то помочь, научить, подсказать. Однажды даже свел его с милой горничной одной из фрейлин старшего наследника мягкой и понимающей Нимоной, что утешала его самого в наиболее беспросветные ночи. Не слишком красивая, не слишком молодая, но спокойная, незлобивая и понимающая женщина действительно сумела подарить принцу некоторую долю удовлетворения и удовольствия, обеспечив Мейту почти три с лишним месяца относительно пристойного и сносного существования. К несчастью вскоре юнец встретил новый, более яркий объект для страсти и повторил свою привычную неудачу. Так продолжалось до того дождливого и пасмурного дня, когда отбыв очередное пятидневное одиночное заключение в личных покоях после строжайшего выговора от отца, преданного с посыльным, принц сумел обмануть бдительность опекуна, исчезнуть из-под его присмотра и обнаружиться на крыше дворцовой астрономической башенки. Мейту удалось добраться до него до того, как тот решился прыгнуть и даже не позволить упасть по случайности. Однако, хватая незадачливое высочество, уже вроде бы передумавшее помирать, но оступившееся на скользкой медной кровле, и забрасывая его на чердак, Мейт умудрился споткнуться сам, и так неудачно, что сломал лодыжку. С досады и от боли, а также от неловкости за обнаружившуюся личную слабость и беспомощность, он, не стесняясь в уличных и казарменных выражениях, высказал сиятельному господину-недорослю все, что накипело на душе за без малого два года этой службы. В ответ же выслушал все то, что не раз уже звучало в пьяных слезливых истериках и похмельных страданиях. Однако почему-то ранее всегда оставляло равнодушным, а в тот раз поразило горьким одиночеством, отчаянием и печалью. Тот день что-то сломал и в Мейте, и в Элерике. Хотя характер последнего не изменился, но принц стал заметно стараться не причинять своим поведением вреда и не подвергать опасности венценосного гнева или наказания товарища. А Мейт, некоторое время спустя, заметил, что пытается заботиться и воспитывать принца, точно младшего брата, которого никогда не имел, и что его самого больно ранят огорчения и неудачи непутевого высочества. Однако как помочь ему вырваться из порочного круга вечного неудачника, ненужного, лишнего принца, придумать не мог. Болезненный, остро воспринимающий все происходящее с ним, нервный и ранимый, тот просто не мог выместить свое раздражение в тренировке, стерпеть обиду или смолчать в душевном волнении, забыть и выбросить из головы лишние мысли. Опыт и советы Мейта ему просто не подходили и не работали. От всей этой разделенной безнадежности и жалости его высочество тоже временами хотелось убить. Быстрая, чистая смерть. Достойная того мужчины, которого бы хотели видеть членом своей семьи отец и старшие братья, но которым никогда не стать Элерику. Обладай Мейт хоть толикой государственного мышления, задумывайся он о судьбе, интересах и рисках народа, страны, государства и престола, и тогда бы ему следовало убить третьего принца, дабы исключить малейшую возможность, что подобный человек окажется на императорском троне. Все это стоило б делать тогда - пятнадцать-восемнадцать лет назад. И все это стоило б головы только Мейту. Одному Мейту.