Разменная фигура

Одна Мейтова рука, охваченная двумя сухими и болезненно хрупкими ладошками лежала под щекой Его Величества и чувствовала влагу сочащуюся из полуприкрытых глаз, вторая гладила императорские голову, щеку и плечо, выступающее под двумя оделяами - шёлковым, стеганным на вате, и меховым. Сидеть на низкой постели было неудобно - ныли спина и колени. От не прогретой земли тянуло холодом даже через доски настила, войлок пола императорского шатра и ковры. Но больше всего мешал запах. Тяжёлый и душный. Он, казалось пропитал расшитый цветной стежкой войлок шатра, и ковры, и постель, и одеяла, и детского кроя нижнюю рубашку, и волосы маленького государя. После всех процедур проделанных доктором, когда Мейт вместе с Этле и молчаливым крепким слугой помогали избавить мальчика от распиравших его живот дурных газов и застоявшийся гнилостных соков, не было б ничего удивительного пахни в шатре армейским нужником или казармой после того, как на ужин солдатам скормили несвежую гороховую похлёбку. Но запах был иным. И он не нравился Мейту. Он почему-то тоже напоминал о пытках и тюремном каземате, о белом шнуре на сломанной шее князя Салайвера. Хоть и не походил, ни на Скралов дурман, ни на вонючее противоядие к нему с тряпки-намордника. Этот запах не скрывали и не перебивали ни яблоневый уголь в жаровнях, ни курильница с благовонием, от которой издевательски вкусно пахло зимними сластями с имбирём и гвоздикой. Как бы там ни было, но рвотное и клистиры действительно помогали, Его Величество сейчас не стонал и не корчился, прижимая руки и колени к животу, не сжимал зубы, не морщил лицо, лежал вялый и расслабленный, обложенный грелками и беззвучно плакал, не выпуская Мейтовой ладони, на которую уложил свою голову. Через приоткрытый ради свежести, но впускавший, кажется, лишь холод, край полога Мейт мог хорошо слышать и немного видеть суету лагеря, и начинающий лиловеть по-вечернему край неба. Слышал и голос Оцлава, расставляющего ближний ночной караул. Новая тень обязанности знал. Но спешил доложить обо всём случившимся и произошедшим за время отсутствия Мейта, получить его одобрение или иную оценку своих решений, и вообще явно обрадовался возвращению и всячески дал понять, что по-прежнему считает его старшим и своим командиром. Этле бы на его месте действовал наверняка иначе. Да и сам Мейт ни почем бы не оставил постороннего, пусть даже и бывшую тень и бывшего командира, а может тем более бывшую тень, наедине с нынешним подопечным. Особенно, когда тот так болен и слаб, и так расстроен. А еще не стал бы докладывать разные рабочие проблемы и передавать распоряжения и решения регентского совета при императоре. Даже если тот измучен болезнью и лечением и от боли и слабости в полубреду. - Мейт, - тихо позвал маленький император, - Мейт. - Ваше Величество? - маленькие руки не выпустили ладонь, но он все же сумел переместиться и оказаться на коленях перед постелью и лицом лежащего. Мальчик пытался приподняться, и Мейт свободной рукой поправил сползающие с него одеяла и подсунул валик под шею и спину. - Ты умеешь убивать быстро и небольно? Подданному положено отвечать на вопрос государя честно, четко и вслух. Мейт молча медленно прикрыл и открыл глаза, кивнул. Доклад Оцлава о прошлой и позапрошлой ночи, когда мучимый приступами колик император то требовал императорской волей, то умолял во имя милосердия, то яд, то удар меча тени, прозвучал в этой палатке совсем недавно. Его Величество держал Мейта за руку все время дороги до стоянки, и когда его переносили с носилок на постель, раздевали, и когда доктор мял и щупал его живот, вводил иглы в управляющие телесными жидкостями и жизненными токами точки, согревал на спиртовке свои клистирные отвары. Больной начинал метаться и кричать, если высвободить ладонь из ослабевших пальцев и отойти для разговора. - Ты дядю так убил? Быстро и небольно? Мейт снова молча кивнул. Вспоминая мерзкую сцену своей ярости и хрустнувшие позвонки и откинувшуюся, как у сломанной куклы, голову князя. - А маму? - мальчик стиснул ладонь Мейта, тот почувствовал его яростное напряженное усилие. Мейт отрицательно покачал головой. - Нет. Ее Величество государыня императрица пребывает в добром здравии, я полагаю. - Мейт! Не ври мне! - крикнул мальчик, из и без того зареванных глаз брызнули слезы. - Я знаю! Я... Я император Митлайс Третий подписал приговор позже. Но они наверняка приказали это тебе сразу! Приказали?! - Нет. Регентский совет не может приговорить вдову государя императора и мать его наследника, - твердо проговорил Мейт. Мальчик длинно выдохнул и истощенный предыдущим усилием откинулся навзничь, позволяя второй руке Мейта придержать себя и уложить на валик и подушку. Вновь поддернуть на плечи и подоткнуть одеяло, поправить сбитые беспокойными ногами грелки. В палатку тихонько заглянул Этле и остался стоять снаружи. Мейт сменил позу на менее почтительную и более удобную. Его Величество лежал глядя вверх и почти выпустил из пальцев ладонь Мейта. Но вдруг всхлипнул и, не пытаясь привстать, заговорил, пришмыгивая носом: - А я - да! И теперь я проклят. Потому, что я подписал. Я согласился стать императором и подписал! Они сказали... И я подписал! Я согласился стать императором! Я назвался! Перед небом и народом! Чтобы подписать! И теперь я проклят. Навеки! Митлайс Дристун... Гнилое брюхо. А ведь у меня был знак! Понимаешь, Мейт у меня был знак! Ночью накануне! И потом! И даже в храме! Дядя был прав! Как может управлять страной и людьми тот, кто не может свои кишки контролировать! Это так. Гадко. Так стыдно. Но тебе уже все равно все рассказали. И расскажут. Люди будут это трепать. Сколько б Лигавир их не вешал, "за оскорбление величества". Будто можно оскорбить правдой! Митлайс Третий Мокрые Простыни! Это была первая весенняя гроза. Она пришла до Равноденствия! И это тоже был знак! Только я ничего не понял. Точнее понял все неправильно. Не так. Это был сон. Но я не понял, что это сон и гроза. Там была пушка и ядро. Сначала я увидел как им убило папу. А потом, оказалось, что тебя. Я кричал, звал... Никто не приходил. Я... Я... проснулся потому что... обсикался. Обоссался! Понимаешь?! Прямо в постель. И... Так уже было. Раньше. Ты не знаешь. Еще дома, один раз. Когда я играл и не выучил урок, государыня узнала и кричала, что я нарочно позорю ее кровь перед папой. Мне потом ночью приснилось, что она так кричит перед папой и дядей, вообще перед всеми. А я не знаю, что сказать и сделать. Я испугался, заплакал и... и не во сне, а по-настоящему. Гиса тогда была. Она пообещала все тихо убрать и никому ничего не рассказывать. Еще у дяди, но это когда меня нарочно поили сильным снотворным, чтоб я много спал, не просыпался и никому не мешал. И я не просыпался. Ссался, срался, но не просыпался! Только слуги из-за этого ворчали. Но все равно так не бывает у взрослых! У тех, кто может владеть своими кишками. - Мальчик плакал отвернувшись, оттолкнул Мейтову руку, и ту которую до того держал, и ту, которой Мейт попытался его погладить, снова поправляя одеяло. Сам натянул его подбородка. Но продолжал говорить горько и обиженно, порой истерически вскрикивая на бранных и грубых не подобающих государю императору и сыну императора словах. - Это стыдно, гадко и мерзко! А еще теперь положено вешать за оскорбление величества тех, кто это обо мне рассказывает! Митлайс Ссыкун и Засранец император Тухлые кишки. Так ведь напишут в хрониках? Это проклятье. И я его заслужил. Теперь проклят я и вся страна тоже проклята, пока я жив. Потому что я не понял, что гроза и сон - это знак. В тот же день был регентский совет. Князья сказали, что я должен стать императором. Потому что ты отомстишь за папу. И... Если тебя схватят, то сначала бросят в яму к червям, чтоб они съели кожу и глаза, и начали есть внутренности, но не до смерти, а потом еще живым четвертуют. Разорвут лошадями. Чтоб все видели какая мерзкая сущность у того, кто поднимает руку на священную особу. Потому что приказ регентского совета - ничто. А жизнь той, что родила наследника престола - священна. Я должен был понять, что я не гожусь в государи. Но я согласился ехать в солнечный храм и там принять власть над народом и землей перед небом и предками. Когда настал этот день у меня с рассвета пучило живот. Я повторял положенные слова и думал только о том, что мне надо в уборную. Что у меня опять распухают кишки, и что меня тошнит. Я даже не помню, что повторял! А когда на мне затянули императорский пояс... - мальчик всхлипнул и затрясся, отталкивая Мейта и продолжая говорить: - Тебе все равно расскажут. Это расскажут, сколько бы не вешали. Это запишут в хроники, как самый большой позор империи. Я пернул! Громко. Все сделали вид, что ничего не заметили. Но это был второй знак, что я проклят. И что я - проклятье всей империи. Но я не снял пояс, не отказался. Поэтому живот с того дня болит только сильнее и сильнее. Все хуже и хуже, хуже и хуже. И когда мы выступали в поход... Это был последний знак. Войска закричали хором: "Слава Императору Митлайсу!" - громко, очень громко! А меня... А я... Я обдристался прямо как был. Прямо в штаны и на все императорское облаченье и на лошадь. Ваше дристейшество! А ведь перед этим мне тоже мыли кишки, давали слабительное, а потом укрепляющее, клистир с ромашковой и укропной водой от газов. А я все равно. Выпустил из кишок все, что в них было. Что может быть позорнее, Мейт? Разве может быть что-то позорнее? Это за то, что я подписал приговор маме. Я проклят. Поэтому у меня так болит живот. Я умираю и умираю, и все никак не умру. А еще в стране чума, потому что ей правит недостойный император, не владеющий даже своим тухлым и гнилым нутром. Ты знаешь, что чума уже Рябинном Холме? Мейт вздрогнул. Рябинный Холм - очень старый и крупный город, немногим меньше Ротхейма, и самая большая ярмарка на три провинции. И если чума пришла туда во время весенней ярмарки или сразу после... И если город не успели закрыть и обложить карантинными заставами. Это было очень плохо. Стыдные откровения наследника тоже не радовали. Как не радовало и то, что подобные вещи знают и обсуждают солдаты, но с этим пожалуй можно было справиться. Если правильно поговорить с ветеранами, те видели на войне и не такие казусы. И самое главное, если у Его Величества найдутся силы справиться с болезнью. Но чума в Рябиновом Холме... А войска будут стягиваться к столице... - Как напрасно вы разволновали Его Императорское Величество, господин Мейт, - с упреком произнес доктор, входя и предваряя знакомых Мейту по Шому кухонных слуг. - Если Его Величество сейчас откажется от пищи, мне придется прибегнуть к посторонней помощи при наполнении венценосного желудка, так же как при опорожнении не менее венценосного кишечника, - грубо спаясничал врач, заставив мальчика обиженно вскинуться на постели. - Я не хочу опять есть! Не из-за Мейта. Я просто не хочу! Все равно во мне гниет любая еда. А потом только тошнит и пучит! Я не хочу есть! Я устал и желаю отдыхать! Мейт, прогони их! - Вы можете желать и не хотеть все, что только только взбредет вам в голову, Ваше Императорское Величество. Но к вашему прискорбию любое человеческое тело, в том числе и ваше, Ваше Величество, устроено так, что оно должно регулярно принимать в желудок пищу, дабы иметь возможность удержать в себе огонь жизни. Поэтому сейчас вы либо станете кушать сами, либо господин Мейт посадит вас к себе на колени, и будет медленно и очень осторожно, по глоточку поить бульоном, в котором варилось свежее мясо, овощные коренья и душистые травы. А заодно и сам поест. Насколько я понимаю, отдохнуть и пообедать с дороги вам не довелось. Так Господин Мейт? И поскольку вы умудрились разволновать Его Величество, а я не могу дать Им еще одну порцию успокоительно снадобья без риска причинить вред, то ваш обед или ужин, вам придется совместить с убеждением Его Величества проявить жизнелюбие, мужество и стойкость и вопреки всем ранее случавшимся неудачам вновь отправить в желудок небольшую порцию питательного бульона. Он очень вкусный, я имел удовольствие в этом убедиться, и вам тоже настоятельно советую. Его Величество капризно фыркал и отворачивался, но только вздыхал и тихо прошептал: "Неужели я тебе после всего совсем не противен?" - пока Мейт его выкутывал из одеял, помогал надеть на плечи теплый халат и усаживал к себе на колени перед принесенным слугами столиком. Мальчик морщился и каждый глоток делал через силу, но миску бульона все же выпил. Потому что если отставлял миску слишком надолго, коварный доктор тут же требовал от Мейта положить взятую еду, "поскольку Их Величество демонстрируют прискорбное воздержание". От жаровен в шатре наконец стало тепло. Маленький государь, вновь закутанный в одеяла, лежал у Мейта на руках и коленях, задремав после еды, когда Мейт как осенью в дороге стал гладить ему живот. Проверив пульс сначала у мальчика, потом у Мейта, доктор с удивлением заявил: - Каким-то неизвестным современной науке образом ваша жизненная сила подчиняет себе его внутренние токи! Пожалуйста, продержите Его Величество так сколько сможете! Возможно это именно то чудо, на которое я все еще уповаю.