Разменная фигура

Рожки снаружи пропели отбой, звуки лагеря постепено притихали. Его Величество на руках у Мейта заснул глубоко. Ему что-то снилось, он хмурился и временами вздрагивал. Глухо и неразборчиво бормотал. Мейт ладонью чувствовал неровное движение чего-то то плотного, то податливого под мышцами, то расслабляющимися, то вдруг начинающими беспорядочно и прерывисто судорожно сокращаться, и тогда он чуть сильнее надавливал, не изменяя темпа медленно и равномерно двигая руку по кругу. Мальчик вздыхал, переставал хмуриться и плаксиво кривить рот. Кто-то сунулся в палатку. Позвал хрипловатым шёпотом, - кажется Сирид или всё же Цибич, оба были выходцами с Северо-Запада, с Белохолмья и Шаути: - Господин Мейт, вас князь Выйребом очень просят прийти! Ждут, просили передать, что ужинать без вас не станут. Господин Оцлав распорядился, вам принесли умыться и переодеться. Господин Оцлав уже пошёл с докладом. Мейт посмотрел в лицо спящего мальчика. Отрицательно покачал головой, кивнул, указывая подбородком на в очередной раз что-то горячо забормотавшего и плаксиво наморщившегося монарха. Подошёл доктор пощупал тому пульс наклонился ухом к груди, животу, напряжённо прислушался, понюхал дыхание, сунул руку под одеяло, провёл ладонью по животу мальчика, немножко помял его. Постучал пальцами, заставив его волнообразно колыхнуться. Ребёнок замычал, попытался отвернуться, дрыгнул ногами, слабо сжал в пальцах рукав Мейта. Но не проснулся. - Его Величество глубоко и крепко спит. И хотя желудочное наполнение не уменьшилось, увеличения от вздутия или избытка секретов тоже нет, в кишечнике на удивление немного бродильных газов и наконец они сами смещаются в надлежащем направлении. Нет застоя и угрозы перекрута либо ущемления. Либо наконец-то попался подходящий сорт укропа и удалось правильно подобрать количество ромашкового отвара для орошения раздраженных участков, либо у вас руки целителя. Идите. Перекладывайте Его Величество на постель и идите. Не волнуйтесь, судя по дыханию и пульсу, сейчас разум погружен в самый крепкий естественный сон, который только возможен в подобном состоянии. В эту ночь за жизнь Его Величества можно не опасаться. Сильно вредят дорога и волнения, это и у здоровых людей нередко нарушает надлежащее движение телесных жидкостей и секретов, у Его же Величества эти пути в полном расстройстве, а такой сон очень целителен. Стоило уложить мальчика на постель, как он захныкал, но перевернулся на другой бок, отворачиваясь от света жаровен и ламп, свернулся клубочком и снова задышал ровно, когда Мейт и доктор в четыре руки плотно подоткнули теплые тяжелые одеяла. Мейт выпрямился, потянулся и размял затекшую спину, запретил себе думать про ноющие колени и бедра пошевелил плечами, посмотрел на прикрытый краем мехового одеяла затылок спящего императора, на его трогательную детскую позу - клубочком, наклонился и подобрал брошенные рядом с постелью перевязь и пояс с оружием. Мешало. Кивнул Сириду, все же Сириду, вошедшему в палатку и занявшему пост у походной постели государя. Вышел. Снаружи было зябко и свежо. С удовольствием вдохнул бодрящую смесь запахов весенней ночи и военного лагеря, еще раз потянулся всем телом, расправляя уставшие сперва от скачки, а затем неподвижности мышцы. Огляделся, и хотя глаза к темноте еще не вполне привыкли, все равно удовлетворенно оценил широкий свободный круг, освещенный кострами стражи, близ императорского шатра, и общую расстановку палаток для слуг, походного имущества и охраны, не перекрывающую обзора каждому отдельному посту, но при этом создавшую бы множество помех внезапному вражескому налету. Как бы там ни было, Оцлав и люди отобранные в охрану государя, знали свое дело и справлялись с ним без нареканий весьма успешно и без надзора и контроля. Это было хорошо, но почему-то стало немного обидно. Подошел к слуге, почтительно ждущему с котелком подогретой воды в руках, полотенцем, светлеющем на одном плече, и ворохом одежды на другом. Мейт как раз закончил мыться, сменил заскорузлые от конского пота и грязи штаны и натягивал чистую рубаху, когда прозвучал сдавленный, хриплый, будто из последних сил выдохнутый зов: - Мейт! Ким посторонился от входа, пропуская и сообщая скороговоркой: - Наверное, кошмар. Тревоги не было. Сирид развернулся, встречая обнаженным клинком, но тут же опустил его и показал жестом: "Тревога ложная" Его величество бился на постели, пытаясь выпутаться из одеял и рук доктора и через силу, видимо на самом деле во сне выкрикивая: "Мейт! Не ходи! Не ходи! Они убьют! Я умру, если ты уйдешь!" - Это сон, дурной сон, Ваше Величество, успокойтесь! Вам приснился дурной сон! - Сон? - успокаиваясь пробормотал мальчик, садясь на постели и кутаясь при помощи доктора в мех одеяла. - Сон... - тихо повторил, оседая под руками доктора и давая себя уложить. Но затем снова вскинулся. - Все сон? И то, что Мейт приехал, тоже сон? - с жалобной обидой спросил он и громко разрыдался не дожидаясь ответа: - Я все таки умру один! Как болит живот! Больно! Ужасно больно! Сделайте что-нибудь! Наверное весьма грубо отпихнув и Сирида, и доктора с дороги, Мейт подхватил корчащегося и дергающего ногами ребенка на руки, прижал к груди, пересиливая бьющий того припадок. Его Величество впился зубами в ворот рубахи и шею, но внезапно резко ослабел, длинно выдохнул и бурные рыдания перешли в тихий плач. Тонкие слабые руки обвили плечи. - Ты вернулся! Ты не сон! Не сон... Проревевшийся и напоенный теплым питьем Его Величество снова заснул на руках у Мейта. Сирида пришлось отправить с извинениями и объяснениями к князю. Усталый доктор пристроился рядом, проверяя пульс мальчика. Затем ушел, вернулся, принеся Мейту куртку и плащ, хлеба с мясом и кружку разведенного кипятком вина с пряностями и медом, потом приволок складной табурет уселся рядом. - Удивительно как ваше присутствие успокаивает Его Величество, - проговорил он, придерживая куртку и помогая одеться. - По-видимому я окажусь обязанным вам жизнью, а вы, в том числе и благодаря мне, получается, наживаете очень неприятных врагов. Князь не тот человек, что забудет подобное небрежение. Мейт промолчал. То, что он делал сейчас было неподобающе во всех отношениях, да и к особе государя непочтительно. Но что сделано, то уже сделано. Его Величество спит, а доктор, - Мейт наконец его по-настоящему вспомнил: в Шоме он пользовал солдат и служанок, - не возражает против непрошенной помощи. - Я почему говорю о спасении жизни, - продолжил негромко говорить врач, - когда Его Величеству перестал помогать и начал вредить даже толченый уголь, стало окончательно ясно, что никакое лечение не спасет. А лишь рано или поздно приведет к кончине. И хорошо если не мучительной. Тогда двое остававшихся при особе государя моих старших и более именитых коллег отказались от попыток врачевать безнадежный недуг. Большинство отказалось еще раньше. Дело в том, что пищеварение и общее движение жизненных токов в теле Его Величества разлажено и крайне неустойчиво, малейшие перемены в привычной жизни вызывают всё проблемы нервного живота. Ещё на второй день пути стало ясно, что дорога в тряской и укачивающей карете вызывает остановку пищеварительного движения, застой и сильное брожение в кишечнике, особенно в нежной и чувствительной верхней части, а так же опасное накопление пищеварительных секретов и желчи в желудке. Останься Его Величество под сенью храма после коронации хотя бы на десять дней и всё бы пришло в норму само собой. Всё что нужно было тогда, это покой, теплая комната, обильное тёплое питьё, небольшие порции вкусной еды по первому проявлению аппетита и естественное для возраста движение - прогулки, игры, наблюдение за здоровыми детёнышами красивых животных, для пробуждения витальности. Малоподвижность, неизбежная в дорожных обстоятельствах, в подобном случае не менее губительна, чем резкие движения или чрезмерные нагрузки. Однако регентский совет счёл необходимы участие Его Величества в военном походе несмотря на озвученный консилиумом коллег риск. Врач может помогать телу жить, но не должен брать на себя оправление естественных надобностей тела: как-то дыхание, сердцебиение, кроветворение, движение соков и токов, освобождение от избытков либо остатков пищи и жизненных соков более трех полных циклов подряд. Еще два вечера назад я превысил это ограничение. С той поры все мои действия не могли идти на пользу, лишь на снижение боли здесь и сейчас. А в случае смерти Его Величества от разъедания желудка или пищевода пищеварительным секретом, от заворота кишок в следствие вздутия, а всего вероятнее от воспаления кишечника переходящего в брюшную гангрену, любой из моих коллег безоговорочно признал бы меня виновным в смерти Его Императорского Величества и был бы прав. Я ожидал начала конца сегодня, и чрезвычайно опасался увидеть кровь в дневной рвоте или признаки скопления гноя в малом кишечном отростке. Но все же надеялся, если удастся задержать жизнь в теле Его Величества на пару суток, успеть оказаться в пределах Храма Богини-Целительницы у горячих источников. Там воистину возможны чудеса в преодолении недугов. И там живет единственный неказненный за убийство человек, что четырежды проникал в обречённое смерти человеческое чрево для иссечения пораженных разложением тканей и все четверо его пациентов живы. Так же выводил из недужных страдальцев дурные вредные воды и вводил оздоравливающие растворы во внутренние органы через полые иглы. Его учитель был казнен за подобную практику после смерти своего третьего больного, которому он пытался иссечь загноившийся участок кишки. До того подобный опыт удавался врачу единожды. Працулюс Южный успешно избавил от гнойного очага чрево нищего ребенка, но когда проделал это со своей дочерью - убил ее, и был за это казнен. Но дневной приступ у Его Величества начался много раньше, чем я ждал... Однако вы опять дали мне надежду. Очень странное чувство. Будто вернулся в прошлые сутки, и должен опять поставить на чудо или готовиться достойно принять смерть за жизнь, которую не мог спасти, но смог отнять.