Их жизнь, их песня

Белоснежная комната, что больше напоминает место куда отправляют святых, наполняется возгласами возмущения. Молодой парень, походящий на спящую красавицу, явно ею не является. Ведь грязный язык, который показывает себя с самого пробуждения, дает понять, какой у него настрой. – Позовите врача! Что вы черт возьми сделали с моей ногой?! – надрывая глотку и непрерывно заглядывая под одеяло, кричит Чонгук. Юноша одет в больничный халат, что толком ничего не прикрывает, а сверху обычная белая простынь. Руки начинают трястись в припадке, ведь Чон просто не ощущает одну из своих частей тела. Словно ему её отрубили, хотя она точно присутствует. Всё что осталось в памяти, это как учитель бьет его по щекам, а сбоку стоящий с разбитой губой Ким, никак не может подобрать челюсть, раз за разом роняя её на пол. Можно сказать, что он собственноручно заколол человека. Да ещё и обычным карандашом. Но это явно не повод для счастья. В коридоре слышится шорох ног, а после, возле стеклянной двери кто-то встает, не решаясь зайти. Разглядеть кто это именно, невозможно, так как силуэт размывает мутность стекла. Но примерно догадаться по пропорциям тела несложно. Поэтому, выдержав паузу, Чонгук тихо шипит: – И чё ты там стоишь, дерьма кусок? Я как бы тебя вижу. Не хочешь извиниться? – Сам виноват, нефиг было стул пихать, – всё ещё стоя за единственной преградой, которая спасает от убийственного взгляда, подаёт голос гость. – Ты ещё и меня во всем обвиняешь?! Ты что вообще берега попутал? Если ты забыл, то все началось именно с твоих тупых звонков! – Я звонил по делу, – оправдываясь, произносит Ким. Ему очень жаль, ведь он не хотел причинять кому-то боль. Хотя задеть достоинство Чонгука, в прямом смысле слова, довольно приятная вещь. Парень понимает, родители не оценят такой выходки и ему прилетит от матери, но все-таки в самом углу подсознания, он ликует. – По делу он звонил, – передразнивает того Чон и не сдержавший, бросает в дверь один из рядом лежащих апельсинов на тумбе. Ему сейчас жаль больше этот продукт, чем человека, стоящего за стеклом. Он бы в него запульнул чем-то и потяжелее, да вот под рукой нету. – Сюда иди, хочу в твои глаза посмотреть сраный очкарик! Дверь приоткрывается на миллиметр, а из-за нее высовывается чужая макушка. Черная копна волос взъерошена, на губе все так же ссадина, а на скуле красуется красивый сине-фиолетовый синяк. Чонгук хоть этим доволен, не одному же ему тут мучаться. Тэхен пробегает по парню взглядом, его глаза на что-то натыкаются, и он фыркает, вскидывая головой в другую сторону. – Хоть бы прикрылся… – Чего? – Чон ведет бровью, а после опускает взгляд на свое тело. Кажись, когда он так яростно стрелял в противника фруктом, простынь скомкалась, собравшись кучкой внизу у ног. А так как на теле был лишь «халат», если этот кусок туалетной бумаги вообще можно так назвать, то все мужские прелести так и остались на виду, обдуваемые приятным ветерком из кондиционера. Парень бы так и пролежал, не обращая внимания на свою наготу, если бы не Тэхен, бегающий взглядом по всем стенам. Сейчас он ей Богу как маленький юнец, который при просмотре фильма с родителями, застал постельную сцену, и теперь всеми силами пытается разглядеть что-то в обоях и люстре. – А тебе что-то не нравится? Так подойди и подай, я даже своей ноги не чувствую. Из-за тебя если что! – Не собираюсь я к тебе подходить, чудовище волосатое, – кидает старший, от чего лежащего на кровати парня просто выносит. Он и вправду не сможет достать ту клятую простынь, даже если сильно захочет. Еще и этот брезгливый святоша. Чонгук же не просит его подтирать ему жопу, или убирать за собой дерьмо. Если провинился, так помоги хотя бы. – Эй! Я, по-твоему, почему сейчас лежу в этой чертовой палате? Это все ты и твои гребанные заповеди. Засунуть бы тебе тот карандаш по самые гланды. Сюда говорю иди, ибо как-только я выпишусь, тебя сюда положат. Ким хмурит брови, подсознательно уже который раз расчленяя парня напротив, но все же идет. Ведь тот может раздуть из мухи слона, и потом Тэхен будет отгребать еще и от отца, чего очень не хочется. Выслушивать от матери часовую тираду и нотации – терпимо, но, если в дело вступит его отец, со своей старой закалкой, вряд ли юноша обойдется обычными словами. Так что, переборов свое «ненавижу», он все же быстро подходит к Чонгуку и даже не взглянув ни разу ему в глаза, поправляет чертову простынь, которую потом точно сожжет, а вместе с ней и самого парня. – Лови! – всё что слышит Ким, перед тем как почувствовать, что с волос, что-то неприятно капает. Рука тянется к голове, а дальше по палате разливается громкий смех. – Щас обоссусь, у тебя реакция, будто тебе не апельсин в башку прилетел, а кирпич. – Ах ты ж сукин сын… - шипит Тэ, перед тем как поднять бедный фрукт с пола, и со всего размаху зашвырнуть в лежащего. В комнате начинается настоящая война, что не жалеет ни больничную аппаратуру, ни белые стены с мебелью. Помещение наполняется терпким запахом цитруса, а во рту от этого так и набирается слюна. По белому стекает желтоватый сок, на полу помятые дольки, а эти два придурка так и кидаются едой, позабыв про святое правило своих матерей. Один прячется за кроватью у ног, подбирая новые патроны с пола, ну хоть его мишень не может с места сдвинуться. А второй пытается прикрыться подушкой. Апельсины тяжелые. И все бы это так и продолжалось, пока палата и вовсе не выглядела бы как разкаляканный подростками подъезд, вот только дверь резко распахивается, и в проеме появляется единорог. – Вот же ж срань! – пищит Гук, роняя очередной апельсин на пол. – Что здесь… – Я в окно! – кричит Тэхен, но его вовремя останавливает чоново: «дебил мы на десятом». – Я спрашиваю, что здесь вашу мать происходит?! – в проеме оказывается вовсе не единорог, как казалось с самого начала, это разъярённый Юнги, у которого все еще не сошла утренняя шишка со лба. И, если честно, сейчас он выглядит страшнее всех скримеров в ужастиках. Глаза - две маленькие щелочки, куда и монета не пролезет, брови - чайки, расправившие крылья, а с носа так и валит пар, словно с старого паровоза. Мин. Он готов разорвать любого в таком состоянии. И его боятся, боятся до мокрых пятен на штанах и чего-то текущего по ногам, вот только этот рост... То ли плакать, то ли смеяться, но почему-то выходит все вместе. Чонгук готов умереть, только если перед смертью увидит еще раз эту картину. И от чего-то его голову посещает фраза, которую он, не обдумывая выпаливает. – Юнги, ты как до дверной ручки дотянулся? Или тут есть дверцы для кошачьих? Парня разрывает от смеха, и он хлопает в ладоши, будто тюлень, выступающий на водном шоу. Со рта срывается уже не хохот, а истерический крик, напоминающий вереск орущего сурка в горах. Тэхен же валяется на полу, красный, зеленый, фиолетовый, он как новогодняя гирлянда, меняющая цвета. На шее уже вены видны, ощущение, что его надувают как шарик. В палате стоит настоящий вопль, схожий на то, что происходит в какой-то расчлененке. Но насладится своей шуткой сполна Чон не успевает, ведь Юнги каким-то образом попадает ему прямо в открытый рот, поднятой с пола долькой апельсина. И Чонгук давится. Давится, прощается с жизнью, и уже готовится откинуться, как вовремя поспевает Ким, что со всей дури бьет ему в живот, выбивая остатки воздуха. Да, этот парень и впрямь может сделать только хуже. – Придурок, смерти моей хочешь? – хрипит младший, хорошенько откашлявшись. – Юн-и прости, дружище, я ведь пошутил, - вымаливает прощение юноша, когда замечает приближающуюся тучу гнева, который обрушится на него сполна. – Господин, примите меня как своего самого преданного слугу, буду служить вам сердцем и правдой, – боясь за свою шкуру, Тэхен уже отдаётся в рабство, думая, что не так уж и плохо прожил жизнь на свободе. – Ах ты сраный подлиза! Мин, я тебе место на кровати освобожу, хочешь? И в квартире приберусь, – все не унимается будущий инвалид, хватаясь за простыни и натягивая их аж до подбородка. В ответ он получает лишь хорошенького подзатыльника, от чего болезненно шипит. – Ты знаешь, как я переживал?! – ругает того Юнги, словно родная мать. – Хён за меня переживал? – растягиваясь в радостной улыбке, тянет Чонгук. Приятно слышать, что кто-то за тебя переживает. – Конечно! – подтверждает старший, еще раз хорошенько прикладываясь о чужой затылок. – Кто за коммунальные счёта платить будет по-твоему?! А ты, - указывает пальцем на стоящего рядом Кима. – Дай пятюню! Хоть я и должен тебе тоже влепить затрещину, но за дырку в жопе этого мелкого засранца, спасибо. – Да, не за что, – радостно выдает Тэхен, всем свои видом показывая Чону, что сегодня явно не его день. В нос все еще бьет крепкий запах цитруса и Юнги кривится, оглядывая комнату сверху донизу. На лице проскальзывает сотня эмоций, с которых парням удается разглядеть только: злость, осознание, удивление и усталость. – Как тебя звать, – оборачивается старший. – Ким Тэхен. – Ну ка подойди, – командует тот, а юноша неуверенно подходит, видя, как лежащий на кровати Чон выжигает в нем дыру. – Все же не могу я оставить это безнаказанным, – бубнит Мин. – Ауч! – ойкает Ким, когда по лбу несильно бьют кулаком. – Сколько вам лет? Два взрослых человека, а убирать за вами придется медсестрам. Стыдоба! – сердится старший, словно повидавший века дед. Он злой, но чертовски уставший, поэтому выплеснуть весь гнев просто нет сил. – Тебя выписывают, поднимай свою задницу. Гук удивленно смотрит вслед уходящему другу, когда дверь с характерным хлопком закрывается. В комнате нависает гнетущая тишина и оба парня не знают, как исправлять то, что сделали. Вряд ли им просто спустят с рук желтые пятна на стенах и валяющуюся на полу кожицу апельсина. В голове обезьяна, бьющая тарелками, и ни одной нормальной идеи. – Рад был удостовериться, что ты жив, – бросает Тэхен, вылетая из комнаты. И след пропал. – Сраный очкарик, – кричит вслед тому Чонгук, понимая, что вся ответственность теперь лежит только на нем и его заднице.

***

В руках пылесос, на голове платок, а одежда уже насквозь промокла от пота. Сзади ощущается испепеляющий взгляд, что даже обернутся страшно, от чего молодой парень продолжает убирать, надеясь, что это когда-то кончится. Целый день на рынке был и так убийственным, ведь носить тяжеленые пакеты с разным барахлом, это тебе не лежать на диване. Чон думал, что так и сляжет где-то за прилавком очередной бабки, сгниет там, а собаки разнесут его кости по городу, но он добрался до дома, выжил. И все для того, чтобы сейчас ему устроили настоящий ад. – Может уже хватит? – молит младший, озираясь на своего надсмотрщика, который вымывает окно на кухне. – Рот свой закрыть и работать, – даже не оборачиваясь, кидает холодно Юнги, все так же возя тряпкой по, как он его назвал «засраному window». Сегодня, он, как и обещал, устроил мелкому генеральную уборку, потому что, во-первых, уже просто надоело дышать пылью и еще всякий мусором двадцать четыре на семь, а во-вторых, хотелось очень наказать эту мелочь. - Вот сдохну, сам будешь мой труп выносить, - бубнит Чонгук, уже который раз вытирая пот со лба. Он, конечно, согласен, наказание и все дела, но это уже какие-то пытки. – Кстати, мне тот парень, как его там, – прикладывая палец к подбородку задумывается Мин. – А точно, Ким Тэхен. И уже после этого имени, можно бесстрашно открывать «засраный window» и с спокойной душой выходить на улицу, на асфальт. Ибо прошло уже около трех дней, которые, к счастью, Чон не тратил на хождение в универ, так-как справка. Но и то, что он отдыхал тоже сказать нельзя. Он пахал как кобыла в поле, проливая сто потов. Хоть врачи и сказали, что ничего серьезного не было и ему просто удалили раскрошившийся карандаш из ноги, но юноше все равно хотелось отдохнуть. Ага, мечтай. – Он мне тут рассказал, что вы оба проект должны делать, вот я и пригласил его к нам, – как-то слишком равнодушно произносит Мин, когда младший уже обдумывает над тем, чтобы приобрести лицензию на оружие. – Какого черта Юнги?! Это мой дом! Но не успевает возмутится парень, как в него летит тапок, и его рот быстро захлопывается. Все-таки он выучил урок. Если твой аппарат для еды открыт, в него могут чем-то попасть, и это вовсе не круто. – Но, Мин, я его на дух не переношу, какой нахрен проект? – уже оправдывается Чонгук, ведь понимает, что такое высказывание как «лучшая защита, это нападение», в его случае не сработает. – Ты мне тут из себя недотрогу не строй, – хмурится Юнги, бросая тряпку в ведро с водой. Руки уже затекли, поэтому, когда он опускает их, кровь вновь идет в окончания конечностей, заставляя бедного парня материться. – Сраные колики! – По чьей вине я под нож лег? – Сейчас повторим, только уже без наркоза поня… По квартире разносится выедающий уши звон, и оба переглядываются. У одного на лице настоящий ужас, а второго вообще ничего не колышет, будто он само олицетворение «лицо-камень». Гук так и не сдвигается с места, надеясь, что это хоть весь мир, но не та самая монашка в парандже. Ему хватило этих трех дней испытаний, если еще и такие гости пожалуют, мыло и веревка в помощь. Юнги спокойно проходит в коридор, и через пару секунд Чон слышит тот самый голос. – Здравствуй, - приветствует пришедшего Мин. – Прости, у нас сейчас немного уборка, надеюсь тебя это не смутит. Больно уж парень вежливый, но только до поры до времени, ведь в проеме оказывается Гук, точнее он влетает в проем, бешено втягивая воздух носом. По лбу течет, шея мокрая от чего аж блестит, на футболке сухого места нет, а глаза заливают капли пота. И ничего же такого да? Вот только мокрое всегда липнет к телу, от чего каждая мышца становится будто литая металлом. Чон сейчас как жеребец, у которого ходуном все ходит. – Вы точно убираете? Или у вас тут комнатный марафон? – шутит Ким, скользя взглядом по чужому телу. И он не просто обводит юношу каким-то брезгливым взором, нет совсем наоборот. Глаза цепляются, спотыкаются и оценивают. – Ты про него? – тыча пальцем в младшего, спрашивает Мин. – Этот всегда потеет как грузчик, он словно ходячая водонапорная башня. Стакан подставляй, так он тебе его до краев наполнит. Тэхен пускает тихий смешок, а сам вешает свое кремовое пальто на крючок. Одет он всегда на высшем уровне, в чем Гук, собственно, никогда и не сомневается. Серый свитер, явно на размер больше, подчеркивает довольно широкие плечи, а на шее все еще свисает коричневый вязанный шарф, про который парень похоже и вовсе забыл, ведь разувшись он быстро спрашивает: – Куда можно пройти? – Туда, - указывая рукой в сторону окна, кидает Чон. – У нас не десятый этаж, но думаю, чтобы сдохнуть и седьмого хватит. – И я рад тебя видеть, шкаф, – огрызается в ответ старший, закатывая глаза. Юнги устало трет переносицу и, зачесав челку назад, вздыхает. Он только недавно узнал, что у Кима есть брат и этот брат работает у него в офисе, и не абы кем, а заместителем. Так что терять свой шанс он не собирается, раз жизнь подкидывает такой куш, почему бы его не словить? Только вот мешает ему один человечек, и этого человечка нужно как-то успокоить. – Пройдем, – произносит единственное в этой квартире умное существо, по совместительству еще и самое низкое, после чего скрывается за мокрой тушей друга. – Я пройду, – больше не спрашивает, а ставит в известность Тэхен, пытаясь протиснутся между дверным косяком и скользким «товарищем». Этот проем не слишком большой и для одного, а для двоих так вообще нора крота. – Может ты сдвинешь свою жопу на миллиметр? – Мой дом, мои правила, – фыркает Чонгук, перекрывая ход рукой и держа его мертвой хваткой. И ты его хоть пихай, хоть толкай, этот упертый и в тоже время тупой фонарный столб, не сдвигается с места. – Окей, – уже чуть ли не шипя прямо в ухо парня, выдает Ким, а после кусает того за плечо, явно намереваясь отгрызть часть мышцы. – Твою ж! – хватаясь за укус, Гук болезненно ноет, наблюдая как проворная черная копна волос, скрывается за стенкой. – Сумасшедший… – Я все слышал, – высовывается из-за угла Тэхен, щуря глаза, словно хитрожопый лис. – Чертов псих, у тебя что, фетиш на замашки маньяка? – кривится младший, наблюдая как голова потихоньку исчезает за стеной. – Какого хрена я впустил собаку в дом? Нужно будет запретить вход с животными. – Гав, ёпта! Слышно уже где-то внутри квартиры.