Сколько можно?

4 часа ночи. Точнее, 3.58, но это не особо важно для Чана, который привык ложиться спать как чёрт только с приходом первых лучей солнца. Он уже настолько испоганил свой режим, что раньше 4-5 утра уснуть просто ну не мог. У Феликса ситуация была немного получше. Конечно, он тоже ложился поздно. Они все ложились поздно, потому что у каждого есть своя работа, которая требует больше времени, чем есть часов в сутках. Но если день Феликса заканчивался в промежутке от 1 до 3 часов ночи, то у Чана этот промежуток был на 2-3 часа больше. Чан обожал спать с Феликсом. Ему нравилось тепло прижавшегося к боку младшего, нравилось его сопение, то, как он иногда что-то бормотал во сне или то, как он садился на кровати, полупроснувшись, в непонятках оглядывался и снова уваливался спать. Но из-за разницы в их режиме они редко спали вместе. Обычно, когда это происходило, Чан просто-напросто не мог уснуть, и винил себя за то, что тратит впустую то время, которое мог бы потратить на работу над новой песней или обдумыванием каких-то деталей к следующему камбэку. В такие моменты Чан мог часами просто лежать и пялиться то в потолок, ругая себя за упущенное время, но глядя на Феликса он понимал, что, скорее всего, не такое уж оно и упущенное. Вот и сейчас он работает, вместо того, чтобы идти к своему парню. Он написал Ликсу два часа назад, чтобы тот ложился без него, что придёт позже. Младший прочитал, но не ответил, а Чану не хотелось донимать его сообщениями, и он решил, что при встрече оценит его состояние и, если с ним будет что-то не так, уточнит этот момент. Переслушивая дорожку мелодии, которую он переделывал уже 100500 раз, Чан снова закипает. Что-то его в ней не устраивает, но он не может понять, как сделать в реальности то, что создалось в его голове. Что бы он ни делал, всё было не то. Агрессивно и немного устало потирая переносицу, Чан слышит, как тихо открывается дверь студии. Надо бы повернуться, посмотреть, кто там, поздороваться, но не хочется. Слишком заёбаный Чан сейчас, и он не хочет, чтобы этот кто-то увидел его в таком состоянии, когда он может легко сорваться. — Хэй, — вот после этого он не смог больше сидеть спиной к вошедшему. Развернувшись и вставая с кресла, Чан идёт к парню, — Хэй, Ликси, привет? — это звучит как вопрос, и Чан сам не понимает, почему: то ли оттого, что он так неудачно попытался скрыть своё раздражение, вызванное неудачей с этой грёбаной музыкальной дорожкой, то ли оттого, что его действительно озадачило появление младшего здесь так поздно. — Ты чего не спишь? Младший выглядел жутко уставшим. Его всегда сияющие глаза сейчас еле-еле держались открытыми, под ними пролегали заметные тени, волосы растрёпаны, будто он прямо из постели сюда пришёл. А, да. Чан видит, что младший в пижамных штанах и тапочках, единственная неспальная вещь на нём — толстовка, из-под воротника которой выглядывает край пижамной футболки. — Не могу уснуть без тебя, — говорит он глубоким, скрипящим от усталости голосом. Чана такое заявление до жути умиляет, но в то же время заставляет чувствовать себя крайне виноватым. Из-за него его солнышко не спит в 4 часа утра. — Прости, солнце, — Чан обнимает его и целует в макушку. Ликс утыкается лицом в грудь старшего, обвивая торс руками. — Я собирался закончить и прийти к тебе, но у меня возникли небольшие трудности. — Пофигу на них, пошли спать, потом закончишь, — его голос звучит приглушённо, потому что он так и не оторвался от груди Чана. — Родной, я должен закончить, — одной рукой Крис выводит медленные круги по спине младшего, другой гладит его по пушистым рыжим волосам. — Разве это не может подождать? — спрашивает Ликс, заглядывая в глаза Чана, — Пошли спать, уже очень поздно. Сколько можно тут сидеть и пытаться что-то создавать, когда у тебя от усталости уже глаза на лоб лезут? Старший улыбается и посмеивается над этими словами, крепче сжимая в объятиях своё сокровище. — Я ещё не настолько устал. Феликс прячет лицо в сгиб его шеи, измученно выдыхая. Чана передёргивает. Конечно, младший не мог не заметить этого, не почувствовать этой волны мурашек по телу Криса. Не сейчас, когда они так крепко обнимаются, буквально вжимаясь в друг друга. Не отрывая головы от излюбленного места, Феликс целует. Мягко, нежно, невесомо. Но для Чана это словно удар током. Совсем лёгкий, такой, который заставляет тебя дёрнуться, но несмотря на это получать странное удовольствие. Он закрывает глаза, чувствуя, как тепло от этого места растекается по всему телу. Феликс набирает обороты, потираясь носом и глубоко вдыхая запах кожи и одеколона Чана, после припечатываясь губами в уже более явном и ощутимом поцелуе. Рука Чана на затылке младшего напрягается, когда тот слегка прикусывает кожу на ключице, сразу же после проводя языком. — Ликс, — практически шепчет Чан, пытаясь удержать сознание на плаву, — Ликс, малыш, мне надо закончить. Я практически это сделал, мне надо ещё 5 минут. Феликс сразу же останавливается, но не отстраняется. Его кулачки сжимают ткань толстовки Чана на спине, а лбом он утыкается ему в грудь. — Сколько. блять. можно, — глубоким голосом, разделяя каждое слово, это звучит крайне раздражённо, даже скорее злобно, но Чан не может не заметить, насколько при всём этом же и сексуально. Глаза Криса немного округляются в удивлении, когда понимает, что младший настолько злится, что даже начал материться на английском. — Сколько ещё, блять, можно уделять этому больше внимания, чем мне? — это вопрос, но он явно не требует ответа. Феликс поднимает, наконец, лицо, немного отстраняясь, чтобы лучше видеть Чана, перемещая ладони с его спины на грудь, — Мы так давно не были вместе, хён. Я не помню, когда мы последний раз спали с тобой. Ты всегда приходишь, когда я уже давно сплю, и уходишь раньше, чем проснусь. Я хочу быть с тобой, понимаешь? — Понимаю, — Чан произносит тихо, чувствуя жуткую вину за всё это. Он действительно слишком увлёкся работой. Настолько, что пренебрёг из-за неё своим солнышком. — Прости меня. Ты прав, я поступил как идиот. Давай пойдём спать, завтра выходной, так что у нас много времени на это. Феликс заглядывает в глаза напротив, сглатывает, прежде чем сказать: — В таком случае, давай мы здесь ещё немного задержимся? — Феликс практически шепчет, толкая Чана ладошками в грудь. Когда тот упирается ногами в кресло, младший давит на его плечи, заставляя сесть. После чего наклоняется, упираясь руками в крепкие бёдра, и жарко целует. Он практически сразу прикусывает губу старшего, не давая тому никак двигаться в ответ на ласку, посасывает её, отпускает и проводит по ней языком. Отстранившись, смотрит в глаза Чана, находящиеся так близко-близко, что, кажется, в них можно сосчитать всех чертей. До единого. В этот раз Чан соединяет их губы, придвинув Феликса за голову, ощутимо ухватившись за волосы одной рукой и обхватив нижнюю челюсть другой. Всё так быстро, мокро, громко. Пальчики Ликса сжимаются на бёдрах старшего, перед тем как он разрывает их губы и встаёт на колени. Хоть их губы, красные, мокрые и немного пульсирующие, больше не касаются друг друга, но их взгляды прикованы будто магнитом. Пальцы Чана сжимаются на ручках кресла, когда Феликс проводит ладонями по его бёдрам, слегка выпуская ногти. Когда рука младшего ложится на пах, Чан хочет умереть под напором его взгляда и касания. Он громко выдыхает, едва закатив глаза. Феликс не может не ухмыльнуться на его реакцию. Поэтому он тянется руками к поясу джинсов, не глядя разбираясь с ремнём, молнией и пуговицей. Чан привстаёт, когда младший тянет его одежду вниз. Сразу с бельём. Ликс первый разрывает зрительный контакт, наклоняясь и целуя внутреннюю сторону бедра старшего, отчего ноги того слегка дёрнулись. Феликс медленно водит руками по его голой коже, от колен и до выпирающих косточек таза, но не трогая того, что хотелось бы трогать больше всего сейчас. Причём обоим. — Ликс, — хрипло зовёт Чан, — боже, это твоя месть? Он не может не усмехнуться, приподняв один уголок губ, — Вроде того. Член Чана, уже полностью готовый, красный, влажный, заметно дёргает после этих слов. — Ты слишком жес-, — Чан не договаривает, задерживая дыхание, потому что в этот момент младший вбирает его в рот практически полностью. Феликс отстраняется с громким хлюпающим звуком, и Чан уже чувствует, как его душа покидает тело, когда видит ниточку слюны, идущую от головки своего члена к влажным, красным губам младшего. Тот, заметив траекторию взгляда старшего, высовывает язык, проводя им от одного уголка губ к другому. Блять. Смотря прямо в мутнеющие глаза Чана, Ликс снова наклоняется, широко проводя языком от основания до головки, обводя ту по кругу. — Ликс, — снова зовёт, тихо, с придыханием, — боже, Ликс. Чан издаёт первый стон. Его рука ложится на затылок младшего. Он не давит, нет. Ему просто хочется прикоснуться к этому невероятному парню в своих ногах, к тому, кто, чёрт возьми, убивает его. Его пальцы несильно сжимают чужие волосы. Младший закатывает глаза от ощущения рук старшего на себе, немного подаваясь в её сторону, словно кот. Но спустя секунду толкается кончиком языка в уретру Чана, заставляя того откинуть голову на спинку кресла и протяжно простонать. Пока одна его рука нежно водит по бедру старшего, другая ласкает ствол члена, так восхитительно контрастируя своей прохладностью с обжигающей теплотой органа. Так же медленно, дразняще, он обводит языком головку, млея от её влажности и терпкости предэякулята, раз через раз уделяя внимание то уздечке, то уретре. Младший сам готов кончить, когда, насадившись на член до самого горла, слышит внезапный громкий стон Чана и ощущает то, как на голову ложится вторая рука, сильнее сжимая его волосы. Он так и замирает, сжимая глотку. Чан шипит и дышит то очень громко, то, наоборот, затаивает дыхание. Он уже не может сидеть на прежнем месте: от силы ощущений спина оторвалась от спинки кресла, ноги дрожат и так хочется толкнуться бёдрами вверх. Феликс звучно отстраняется, и Чан в этот же момент тянет его за голову, сильно вжимаясь губами в губы младшего. Поцелуй такой жадный, мокрый, грязный, он чувствует собственный привкус на губах Ликса, ощущает языком, как много вязкой слюны в его рту, стонет, когда младший прикусывает его язык, посасывая его. — Ликс, — Чан практически задыхается, когда их губы разъединяются, но остаются так близко друг к другу, когда они делят один воздух, опаляя горячим частым дыханием и без того огненное пространство между ними, и он практически скулит, когда рука Феликса начинает надрачивать ему в довольно быстром темпе, — Ликс, Ликс, Ликс, боже... Чан так ужасно близко. Он просто разваливается на части. Он бы хотел, чтобы этот момент удовольствия с его неземным мальчиком длился вечно, но проблема в том, что от этой вечности с ним Чан бы умер. — Да, — Феликс отзывается на его отчаянный зов, — я тут, родной. Как ты чувствуешь себя? Чан готов заплакать, когда сразу после этих слов младший останавливает свою руку, сжимая старшего у основания. Из головки вытекает всего одна крохотная капелька, которая затем растекается на крепко сдавливающих пальцах младшего у лобка. Чан запрокидывает голову, прислоняясь затылком к спинке кресла, и Феликс припадает к открывшейся шее. Под громкое и частое дыхание Криса, Ликс вылизывает каждый её миллиметр, покрывая шумными поцелуями и лёгкими укусами. — Так как ты чувствуешь? — он усмехается. Усмехается, блять. Чан в отчаянии, смешанным с лёгкими всхлипами, посмеивается ему в ответ, — Я так и не договорил, что ты слишком жестокий. Феликс глубоко смеётся, улыбаясь и упираясь лбом в грудь Чана, а тот хватается за голову младшего, словно утопающий за спасательный круг, сжимая его волосы и чуть ли не вдавливая в свою грудную клетку. — Боже, Ликс, пожалуйста, — ему настолько хорошо, что плохо. — Пожалуйста что? — он в открытую издевается над старшим. Феликс убирает руку с члена, и Чану от этого одновременно легче и хуже: ещё чуть-чуть, пару раз прикоснуться, и он окунётся в давно забытое наслаждение. Но младший не даёт ему этого. Чан принимает его правила, на этот раз. Глубоко вздохнув и выдохнув, он пытается сделать свой голос как можно более спокойным, таким, будто не он скулил и почти что плакал парой минутами ранее, и он так горд собой, когда у него получается, — Дай мне кончить, — он говорит это таким тоном, как если бы спрашивал у Феликса про погоду или его настроение. Феликс, ухмыльнувшись, упирается губами в его щёку, так близко к губам, и проводит небольшую дорожку мелких поцелуев к уху старшего, шепча: — Как скажешь. Его рука возобновляет движения, Чан делает глубокий вдох через рот, словно до этого вообще не мог дышать. Ликс возвращается к его губам, прикусывая и оттягивая нижнюю, пока старший не перестаёт стонать. — Господи, блять, — Чан ругается между стонами, его дыхание так часто обжигает чужие губы перед собой, — Ликс... я, ах-, — младший сам готов вот-вот взорваться от того, что старший от удовольствия не может даже говорить нормально, — чёрт, Ликс... я люблю тебя. Феликс стонет. Руки Чана сжимают волосы на затылке слишком сильно, он быстро и мокро прижимается губами ко рту младшего и тут же отстраняется, — Так люблю тебя. — Кончай, хён, — шепчет Феликс во влажные губы. Дыхание Чана и, кажется, время замирают, но рука Ликса продолжает двигаться, несмотря на потоки горячей спермы, обжигающей его ладонь, и задушенные стоны старшего. Феликс постепенно замедляет движения руки, и полностью останавливается только тогда, когда Чан буквально пищит в его губы. — Я тебя тоже.