Крылья бабочек-гео

Рассвет — чудесное время. Воздух лиловый, море багровое, а небеса — эти небеса, наполненные густым ароматом морской соли, влажности и йода, — растекаются розовыми разводами шелковых и нежных оттенков высоко-высоко над головой, так высоко, что даже Чжун Ли чувствует свою незначимость и мизерность перед мудрым всевидящим взглядом Селестии. Рассвет — время забытья, тонкая мягкая грань между тем, что только-только грядет, и тем, что уже давно вошло в повседневную жизнь, и и архонт искренне, искренне любит это время так, как люди способны любить незаменимых, близких и дорогих. Чжун Ли смысл этих понятий понимает, но воплощения потерял давно. Гавань на рассвете тихая и спокойная — с бархатным шелестом накатывают волны, тухнут яркие ночные фонари, окуная мир в полумрак легкий и зыбкий, сонно и неохотно разбредаются люди, переговариваясь в полтона, стараясь урвать истончающиеся мгновение сквозь пальцы льющейся тишины. Чжун Ли опускает взгляд на наливающуюся розовым полоску сумеречно-серого горизонта и вздыхает. Воздух пахнет по-другому. Люди думают по-другому. И на смену этой эпохе медленно и неуловимо идет новая — неизвестная, устрашающая, волнующая. Та, в которой, надеется Чжун Ли, людям больше не потребуется опека своего Архонта. Он чувствует — они готовы. Это скользит меж жестов и слов, меж улыбок и печальных масок, оседает терпким горьковатым послевкусием изысканного чая на языке, кроется в предзакатных алых красках, липнущих к нарядным золотым крышам и камням в шпильках обеспеченной горожанки. Как и все важное в Гавани, оно скрыто от прямого взгляда, закутано в тысячи слоев так плотно, что никто пока не видит сути, белого безобидного ядра неизбежных перемен, укрытого (как иронично) ветрами скорых яростных бурь. К счастью, Чжун Ли создатель этого места, и дрожание каждой тончайшей ниточки он чувствует так явно, словно его дергают за запястье. А нити не просто дрожат — они звенят переливом семиструнных циней, потревоженных неумелыми руками, и Чжун Ли как привыкший к порядку милосердный Архонт совершенно справедливо хочет это раздраженное тревожное звучание успокоить и упорядочить, привнести гармонию стройной композиционной ритмики в хаос, облегчить своему творению жизнь, выстлать дорогу в новую эпоху пухом. В какой-то степени он берет на себя часть отвественности, снимая ее с хрупких плеч совсем молодого (тысячи лет прошли, а Чжун Ли все еще считает их детьми) организма. Ему в воздухе, в словах, в улыбках чувствуется — время дать им свободу, а себе долгожданный заслуженный отдых, время поступить подобно мудрому родителю, выпустив птенца из гнезда, в последний раз подстраховав в яростных порывах ветра. В какой-то степени Чжун Ли печально, но больше — легко. Внутри распускается вишневыми цветами облегчение, растекается медом спокойствие и шелестит ласковыми морскими волнами долгожданная тишина, омывая прохладой и солью старые раны и топя незаконченные дела. Время течет незыблемо. Вещи меняются, догматы уходят в небытие и на смену им приходят новые законы, и это естественный, печальный в своей неизбежности процесс, и Чжун ли идет с ним бок о бок, рука об руку — в подобных обстоятельствах очень легко притерпеться с грустью, чуть сжимающей на вдохе грудную клетку. Он не боится, что его забудут. Более того, он ждет этого — ждет момента, когда в сердцах людей останется только навевающий смутную тревогу след былого, память времени, дань уважения, ждет того момента, когда и его самого не будет, чтобы застать подобное. На горизонте яркими розовыми бликами появляются точки кораблей. Чжун Ли щурится и замечает торговые стяги Снежной на бронированных носах и палубах. Он складывает губы в едва заметную улыбку. А вот и предвестники новой эпохи. С этим нарочито-вальяжным, небрежно-шумным юношей — Чайльдом — Чжун Ли знакомится теплым сентябрьским днем. Воздух наполнен послеполуденной жарой и сладко-острыми нотами местной кухни, дамы переговариваются, прикрывая губы веерами, и ленно разгоняет духоту прохладный осенний ветер. Чжун Ли снова забыл кошелек, и теперь, подперев подбородок рукой, размышляет, как из этой непростой ситуации выкрутиться. Продавец — господин Дун Шэн, как и все Ли Юэйцы имеющий безграничное терпение и столь безграничный же словарный запас, — начинает хмуриться, и в тоне его тут и там проскальзывают раздраженные нотки. Обычно он более сговорчив и охотно уступает Чжун Ли в торгах, к тому же довольно лояльно относится к займам и долговым распискам, но, видно, настроение у него сегодня оставляет желать лучшего: меж бровей залегла жесткая складка, а жесты исполнены торопливой резкостью. Чжун Ли вздыхает. — Вас беспокоят боли? — спрашивает он, указывая на разбухшие фаланги пальцев и острожные движения кистями. Господин Дун Шэн смотрит сначала остро, а потом вздыхает обречено и торопливо бормочет. — Сил моих нет, господин Чжун Ли, — трет костяшки, — третий день к ряду пальцы ноют — никакого спасу, ни притирки, ни мази не помогают, а в Бубу разве по такой мелочи пойдешь? Цены там выше самых высоких гор, скромному торговцу не пристанет тратиться подобным образом, а между тем ломит нестерпимо. И в этом случае, как и любой житель Ли Юэ, господин торговец не упускает возможности завести беседу и пожаловаться кому-нибудь на свои беды. Уже несколько сотен лет ходит среди жителей поговорка «между тем, чтобы рассказать счастье и горе, выбери горе», и господин Дун Шэн непреклонно ей следует. Дела у него идут более чем хорошо — один из самых надежных и удачливых поставшиков товаров, — и цены аптеки Бубу он вполне может себе позволить, но Чжун Ли только участливо кивает головой. — Ах, вот оно что, — говорит сам себе, — скажите пожалуйста, вы, верно, много и часто работаете пальцами? — А то, — утвердительно кивает торговвец. Оглянувшись и убедившись, что клиентов пока нет, он удрученно стенает, — в жизни торговца много мелких пересчетов. Посчитай количество того, этого, сунь руки в ящик холодной рыбы, счетные таблички, запиши то и это, а если предмет хрупкий, вон, как ваша сегодняшняя покупка, так и обращайся с ним осторожнее, уважаемый господин торговец. Чжун Ли снова кивает. — Видно, господину Дун Шэну не посчастливилось поймать «ткачью болезнь» от постоянной монотонной работы пальцами, — заключает он, — и перепадов температур. Ваши пальцы едва двигаются, а суставы воспалены. Я бы советовал Вам, помнится, как в старые времена, делать грязевые ванны дважды в день из целебной грязи аптеки Бубу, а так же не отказываться от масел и горячих водных процедур с настоями на травах. И ограничить нагрузку на пальцы. Господин Дун Шэн хмурится, а потом восклицает. — Вы — золотой человек, господин Чжун Ли! — он неловко и крайне осторожно сцепляет пальцы в замок перед собой и кланяется традиционным поклоном Ли Юэ, — золотой! Непременно последую Вашему совету! И даже сделаю Вам большую скидку на товар! Тридцать… нет, пятьдесят процентов! И вот, все снова возвращается к тому, что Чжун Ли опять забыл о деньгах. Он неловко кашляет, стараясь подобрать слова, как кто-то кидает на прилавок пузатый мешочек с узнаваемым каждому торговцу в мире звоном монет. — Без сдачи, уважаемый, — подмигивает высокий юноша, совершенно незаметным образом вдруг оказавшийся за плечом. Господин Дун Шэн натягивает улыбку вежливую, и, помимо обыкновения вместо того, чтобы приняться нахваливать «щедрого господина, благородно пришедшего на выручку ближнему своего», только кидает сухое «спасибо, господин». Чжун Ли скользит взглядом по незнакомцу. Небрежность в каждой черте — выпущенная расстегнутая рубашка, взлохмаченный рыжий волос, на солнце блестящий подобно искрам, осыпающимся с крыльев кристальных бабочек гео, одежды, фасоном и кроем напоминающая традиционные наряды Снежной, и маска Фатуи, сдвинутая набок. Шею обнимает кричаще-алый шарф с длинным полами. Лицо у незнакомца юное, подвижное и нарочито-вальяжное, жесты широкие, как и сверкающая улыбка, осанка, вопреки всему кричаще-ветреному виду, уверенная, а ткань скрывает крепкое тренированное тело. — Спасибо, — благодарит Чжун Ли. Юноша смеется и отмахивается. — Никаких проблем, — легкомысленно говорит он, — вижу, вы были в затруднительной ситуации, а мне не трудно. Веет от него освежающей влагой и свежестью. К поясу приторочен гидро-глаз бога. — Кстати, ловко Вы определили болезнь этого торговца, — юноша идет в шаг с Чжун Ли, направившемуся к следующему прилавку. — Ах, — кивает мужчина, — да. Помнится, не так давно, лет сто назад, этой болезнью болело удручающе-много ткачих и вышивальщиц. Она шла как бич, пока не придумали более… современные методы обработки и выделки ткани, кстати, в то же время были придуманы и чудесные ткацкие станки, привнесшие разнообразие узоров в одежду. Сейчас вы можете увидеть эти мотивы на жителя Ли Юэ. Чжун Ли не замечает, как заговаривается — привычно закладывает руку за спину, второй все так же бережно сжимая покупку, — и принимается вспоминать некоторые детали, предшествующие событию. Приходит в себя он только через несколько минут, когда краткий тихий смешок кажется его слуха. — Глубина Ваших познаний и красочность речи поражают, — в ответ на чуть недоуменный взгляд говорит юноша, дергая уголками губ. Чжун Ли чуть хмурится. — Благодарю Вас за высокую оценку… — Тарталья, — тут же вставляет слово незнакомец, — Чайльд Тарталья. — Чайльд. Тарталья озорно смеется, отчего на щеке появляется ямочка. Они проходят по мосту, разделяющему юго-восточную часть Гавани, выстроенную на отдельно стоящем острове, к материковой западной, с самыми престижными заведениями. — А Вы…? — в свою очередь задает он вопрос. Чжун Ли кротко представляется. Он не прочь завести разговор с незнакомцем, тем более из другой страны. Даже если этот незнакомец самый настоящий Предвестник, Снежной ли, грядущих перемен ли не имеет значения. — Чжун Ли сяньшэнь, Вы не против? — подмигивает Тарталья, — я слышал, это уважительное обращение к старшим на языке Ли Юэ. Чжун Ли благосклонно кивает головой. — Безусловно. Тем временем на горизонте вырисовывается округлый и зажиточный силуэт Глазурного Павильона — одного из лучших ресторанов Гавани, — и Чжун Ли уверенным неспешным шагом направляется прямо туда. — Не подскажите ли, где можно перекусить чего-нибудь вкусного и не острого? — словно предугадав действия собеседника спрашивает Тарталья. Он дружелюбен и совсем невосприимчив к местному жаркого климату, что кажется странным для уроженца холодной, закованный во льда, Снежной. Руки его все время живо порхают в воздухе, шаг пружинящий, но незаметно подстраивающийся под темп собеседника, тон веселый, но не лебезящий, и все черты — от быстрых движений пальцев до блестящих подобно полуночным нефритам чистых и мертвенно-безмятежных глаз, — указывает на человека в достаточной степени тщеславного и умного, а так же не чуждого некоторым социальным контактам. — Смотря что Вам по вкусу, — охотно откликается Чжун Ли, — если Вы предпочитаете пряные и насыщенные блюда, точно отражающие основы местного быта, я могу рекомендовать для Вас «Народный Выбор». Ассортимент там широк, и каждая позиция достойна своей репутации, однако если же Вы гонитесь за изысканными подачей и вкусовыми сочетаниями, то Вам, более чем уверен, подойдет Глазурный Павильон. Местные шеф-повара творят воистину удивительные вещи. Помнится, рецепты, по которым они готовят, с самого первого поколения модернизировались, улучшались и преображались последующими владельцами кухни, и на данный момент считаются кулинарной гранью высокого искусства. Однако же… Тарталья торопливо вскидывает руки. — Мне главное, чтобы вкусно было, Чжун Ли сяньшэнь, я в еде не особо привередлив, — с неловкой и яркой улыбкой говорит он, — но, признаться, я не очень жалую острую кухню, хотя могу ее есть как и все остальное. Чжун Ли снова кивает. — Что ж… сейчас я направляюсь в Глазурный Павильон на обед. Могу сориентировать Вас по меню, Чайльд. Тарталья на миллиметр вскидывает брови — жест быстрый, чуть недоуменный, искренний, — а потом кивает. — Почту за честь принять Ваше приглашение, Вы меня спасете, буквально спасете, — смех удивительно легко соскальзывает с этих тонких, чуть обветренных губ, думает Чжун Ли, впрочем, как и любые другие эмоции. Тарталья кажется удивительно открытым (ложь) на первый взгляд человеком, непринужденно заводящим ни к чему не обязывающий разговор на любую тему, впрочем, перескакивающий с одного на другое с такой же легкостью. Опасная способность — способность заговорить кому угодно зубы всего лишь раздавая налево и направо идеальные обворожительные улыбки да сверкая лазуритом холодных, обманчиво безобидных глаз. Они, наконец, заходят в ресторан, изнутри обставленный крайне роскошно и просторно, и Чжун Ли кивает управляющему на дальний столик в отдельном зале и помогает заказать юноше блюда нейтральных, но насыщенных вкусовых сочетаний. Сливки и мясо, масло и овощи, немного специй, немного пряностей — все по заветам старых кулинарных книг, вкус, способный понравиться почти любому. — Я взял на себя смелость заказать для Вас несколько крайне интересных блюд, — говорит Чжун Ли, когда им приносят чай, — их придумали относительно недавно — лет пятьдесят-семьдесят назад, и тогда они потрясли мировую общественность. Тонкое переплетение чуть горчащего, сладкого и растекающегося на языке молочного — в самой основе блюд используются редкие и трудоемкие во взращивании продукты, однако они полностью окупают труд и скрупулезность, отданные каждой секунде их культивирования. Взять например… Чжун Ли снова заговаривается. Что удивительно — Тарталья не спешит перебивать, и, подперев рукой подбородок, прикрыв лазурные глаза, внимательно слушает. — Я не знаю, насколько хорошо разбирается среднестатичтичедкий житель в истории Ли Юэ, — в конце речи говорит юноша, — однако Ваши познания кажутся мне поразительными. — Я увлекаюсь историей, — расплывчато отзывается Чжун Ли, — моя профессия связана с историей и мимолетной милостью времени, верно, Вы можете считать это профессиональной деформацией. Официант приносит закуски и приборы — очевидно, для Чайльда, так как Чжун Ли всегда имеет при себе собственный набор. Он берется за палочки, вынутые из изящного и крайне дорого футляра, и сноровисто перекладывает с общего блюда пару кусочков отменного сладкого тофу, припоминая, что стоит отправить Сяо целебные мази и снадобья. Этот юноша наверняка снова забыл позаботиться о себе как следует. Помнится, эта дурная привычка водилась за ним с давних лет, и что бы Чжун Ли не делал, прижилась и прошла вместе с Адептом сквозь века. Из размышлений его выдергивает покашливание. Чжун Ли переводит взгляд на собеседника, и Тарталья снова сверкает чуть неловкой улыбкой. — В Ли Юэ едят только палочками? — Верно. Это национальная особенность местного быта. — Ах, — страдальчески причитает юноша, — боюсь мои руки слишком неловки, чтобы управляться с этими орудиями пыток. Чжун Ли аккуратно оттирает кончики своих палочек от сахарного сиропа и складывает их в руках. — Способов держания палочек много, — он медленно кладет их меж большого и указательного пальца и сдвигает вниз по ладони, — раньше, лет триста назад, способы отличались по социальному сословию, рангам и даже школам боевых искусств. Тарталья послушно повторяет жест — не так плавно и изящно, но очень усердно, — и Чжун ли укладывает большой палец поперек навершия палочек. Второй рукой касается середины, и, чуть надавив, разделяет, оставляя расстояние на ширину в цунь. — Сейчас же это в основном незримые правила вежливости, и каждый в праве держать палочки как им будет угодно. Для Вас, как для новичка, я бы посоветовал перехватить их ближе к середине, — он сгибает средний, безымянный и мизинец, укладывая неподвижную нижнюю, упершуюся в перемычку, на последнюю фалангу среднего, а подвижную вдоль указательного, — это классический и самый удобный вариант. Тарталья пытается повторить, но выходит у него их рук вон плохо — они каждый раз падают, и юноша то и делает, что недовольно цокает. — Я прошу прощения, но если Вас не затруднит, я могу поправить Вашу руку, — предлагает Чжун Ли. — Буду признателен, — облегченно смеется Чайльд, — и правда орудия пыток. Мужчина отточенным аккуратным движением обнимает чужую ладонь, подмечая, что, как и у всех жителей Снежной, у Тартальи большие и крупные руки с длинными пальцами, и что в вырезе черных перчаток виднеется белесая полоска давнего шрама. У Чжун Ли ладони уже и чуть меньше, так что вместо нормального обхвата, он точечными прикосновениями поправляет позицию. — Попробуйте так, — в последний раз зафиксировав большой палец, советует Чжун Ли и отстраняется. Тарталья на пробу делает пару движений — до ужаса неловких и неуклюжих, но правильных, и мужчина удовлетворено улыбается. — Вы спасли меня от голодной смерти, Чжун Ли сяньшэнь, — хмыкает юноша, — приятного аппетита. В процессе Чжун Ли приходится еще дважды снова вкладывать палочки в руки собеседнику. — Вы говорите, что Ваши познания в культуре Ли Юэ — следствие Вашей профессиональной деформации, — между тем неудобства с поглощением пищи никак не мешают Тарталье болтать, и он с энтузиазмом и упорством, присущим лишь молодым, борется за каждый кусочек местных блюд, — Вы историк? Чжун Ли чуть качает головой. — Я работаю консультантом похоронного бюро Ваншэн, — отвечает он, промакивая рот салфеткой, — и имею тесное знакомство с организацией похорон. От обычных до вознесений, все на вкус клиента. — Ах вот оно как! — восклицает юноша, забыв про еду, — теперь все становится ясно. Вы, верно, и в правду сяньшэнь. Чжун Ли позволяет себе кроткую и едва заметную улыбку, спрятанную в уголке губ. — Я веду лекции трижды в неделю для новых и старых сотрудников, — говорит он, — временами работаю с трупами. Тарталья кивает так, словно это все объясняет, и переключается на ни к чему не обязывающую болтовню, где болтает в основном Чжун Ли, увлекшийся разъяснением крайне интересным аспектом образования брачных церемоний в контексте гастрономических изысков. Юноша смотрит взглядом необычайно внимательным и заинтересованным, ни на секунду не прекращая бороться с неподатливыми столовыми приборами, из чего Чжун Ли совершенно справедливо делает вывод, что его собеседник — человек многозадачный, привыкший к выполнению сразу большого количество планов. В общем, крайне интересный и вежливый молодой человек. — Прошу прощения, Чжун Ли сяньшэнь, — смеется Тарталья на прощание, — но мне, увы, нужно бежать. И не слышно в его голосе ни искреннего сожаления, ни искреннего раскаяния — только ровные нотки вышколенной вежливости вперемешку с ни к чему не обязывающими безлично-радостными оттенками бархонтного, завораживающего голоса. Чжун Ли кивает. — Рад был составить Вам компанию, Чайльд, — степенно и размеренно кивает он, ни в коем случае не желая задерживать своего мимолетного собеседника, к тому же, с совершенно непроницаемым лицом заплатившего за него, — желаю Вам хорошего вечера. Действительно — солнце уже успело медленно склониться к горизонту, и сочились в воздухе нежные золотистые, подобно кленовым листьям, тона, окрашивая узкие и хаотичные улочки Гавани в прекрасные сдержанные оттенки. Не менее эстетично-прекрасно лучи играли и в огненно-рыжих, как всполохи крыльев бабочек-гео, волосах Тартальи, но Чжун не счел уместным говорить об этом. — И Вам того же, Чжун Ли сяньшэнь, — легко смеется Чайльд, — хорошего вечера. И вот так — крайне поэтично и крайне холодно они расстаются, чтобы вновь встретится.