Крылья бабочек-гео

      Иногда Чжун Ли думает, что, подобно планетам на небосводе, неизбежно сходящимся в ряд, люди тоже так или иначе встречаются с другими людьми, ведомые нитями насмешницы-судьбы. Они могут плыть белопарусными кораблями по океанской глади многие лета, сходиться и расходиться, рассекая бурные воды жизни тяжелыми узкими килями, оставляя позади случайные мимолетные рандеву, но, в конце концов, подобно планетам, преодолев все шторма и бури, они снова оказываются нос к носу с прошлым ли, будущим ли. С тем, что им так отчаянно жаждалось забыть или найти. Чжун Ли в силу возраста своего уже давно ни от чего не бежит. Убегай он с молодой задорностью от ошибок прошлого — в конце концов ему бы пришлось бежать от всего мира, пока под ногами не кончится земля, обернувшись пустотой кромешной бездны, пока небосвод не сомкнется над головой холодом тьмы, а все вокруг — небытием. Так что Чжун Ли не бежит и принимает изменчивость и незыблемость судьбоносных перипетий с многовековым спокойствием, насмехаясь над насмешницей с той же долей теплоты и ненависти, что и она, платя золотом на золото и серебром на серебро. Разумеется, образно говоря, потому что сейчас Чжун Ли стоит перед прилавком господина Бо Лая и недоуменно смотрит на пустой кошель. Именно эта сакральная пустота и стала первопричиной всех его неоформленных меланхоличных размышлений, мелькнувших чередой расплывчатых мыслей на границе сознания. Господин Бо Лай настроен не в пример дружелюбнее господина Дун Шэна (скорее всего из-за того, что Чжун Ли не более чем пять минут назад в разговоре упомянул о вчерашней оказии, и торговец просто стремится выгодно преподнести собственную лавку на фоне вечно-раздраженного конкурента), но даже он спустя пять минут молчания деликатно и ненавязчиво старается натолкнуть Чжун Ли на мысль о разрешении этой ситуации. Чжун Ли смотрит на пустой кошелек и, в конце концов, будто бы согласившись со своими мыслями, кивает.  — Что ж, господин торговец, — размеренно и не спеша произносит он, чтобы в следующий момент задорный и живой голос перебил собой тишину неудобного разговора.  — Без сдачи, уважаемый, — ярко и живо улыбается Чайльд Тарталья, небрежно, без надменного превосходства кидая увесистый кошель на прилавок, — добрый день, Чжун Ли сяньшэнь. Чжун Ли в ответ позволяет себе едва заметную улыбку.  — Доброго Вам дня, Чайльд, — говорит он, забирая букет отличнейших шелковиц, завернутых в промасленный бумажный куль, — и вновь Вы спасаете меня из столь неловкой ситуации. Тарталья беспечно смеется.  — Благодарность за обед, — отмахивается юноша, впрочем, ни коим образом не упоминая, что и трапеза тоже обошлась за его счет, — и за здоровье моего желудка. Чжун Ли кивает так, словно это все объясняет, и двигается к лестнице, ведущей на южный причал Гавани. Тарталья, словно между ними все уже оговорено и привычно, трогается следом, старательно подстраивая свой стремительный и спешный шаг к размеренному и неторопливому собеседника.  — Это местные цветы? — любопытно морщит он нос, засовывая руки в карманы серых брюк. Чжун Ли осторожно оглаживает нежные розовые лепестки, впрочем, не чувствуя сквозь тонкую ткань перчаток ровным счетом ничего.  — Верно. Шелковицы — диковинка Ли Юэ, по редкости своей не уступающая глазурным лилиям и цветкам Цинсинь. Имеет несколько разновидностей, впрочем, люди давно забыли, для чего именно служит каждый из них помимо замечательных ароматических масел и эссенций, использующихся в женской парфюмерии и косметике. Найти хорошую шелковицу дело сложное — многие позабыли как за ней ухаживать и что для этого нужно, — так что эти бутоны являются, пожалуй, большей редкостью, чем некоторые украшения в ювелирной лавке Минсин. Чжун Ли с большой осторожностью перехватывает букет, укладывая вдоль согнутого предплечья.  — Еще большим чудом является то, что при столь пасмурной погоде ни один из этих цветков не потерял цвет. На интенсивность оттенка лепестков влияет много факторов… Тарталье, видно, надоедает держать руки в карманах, так что он лихим движением закидывает их за голову, не прекращая с достойной похвалы внимательностью вслушиваться в тихую, глубокую речь своего попутчика. А день, между тем, действительно выдался мрачным. Небо укрыто серыми свинцовыми облаками, мутно и неясно витает осенняя хмарь в обычно солнечной и яростно сверкающей Гавани, дует сильный ветер, срывая с крыш талисманы, с пагод перезвон прикрепленных колокольчиков, из волос горожанок — бусы и жемчужины, — и ветер этот залезает под широкие рукава, лижет холодом локти и плечи, но Тарталья с его нараспашку расстегнутой рубашкой, кажется, совсем не чувствует холода. Видно, все уроженцы Снежной такие. Чжун Ли отмечает это мимоходом, когда как все основные мысли в его голове заняты способом выращивания шелковиц и особым температурным режимом, необходимым для наиболее сочного соцветия — он почти не замечает, как они выходят к доске объявлений и репутаций и поднимаются по узкой извилистой лесенке в юго-восточную часть города.  — Действительно дорогие цветы, — смеется Чайльд, хмыкая, когда Чжун Ли, наконец, заканчивает экскурс в мир ботаники на мягком тихом слоге. Ах, думает Чжун Ли, снова заговорился, и с любым другим человеком он бы непременно заметил течение времени, но Тарталья на удивление внимательный и чуткий слушатель — каждая его черточка говорит о том, что он, вопреки вальяжным движениям, слушает, и слушает внимательно, а Чжун Ли довольно давно не встречал такой вовлеченности.  — Вы собираетесь вырастить их? — между тем продолжает юноша, указывая на душистый и нежно-розовый куст в руках мужчины, но тот мягко качает головой.  — Было бы расточительством не использовать столь драгоценные цветы на масло. Более чем уверен, оно получится в высшей степени душистым и утонченным и сможет украсить любую изящную натуру. Тарталья дергает уголком губ, словно бы пряча кроткую улыбку, и согласно кивает.  — К слову, я бы отправил небольшую скляночку своей сестренке, — тут юноша улыбается совершенно искренне, — она любит красивые и приятные вещи. По сияющим глазам, вдруг обернувшимся омутами нежной трепетной любви, водами теплых ласковых океанов, лижущих светлой шумной пеной золотой песок, легко понять, что Чайльд трепетно и сильно любит свою семью, и Чжун Ли сам для себя неожиданно смущается.  — Что ж, — прокашливаясь, говорит он, отводя взгляд, — в знак моей глубочайшей Вам признательности, я могу изготовить из этого букета масла для Вашей дорой сестры высочайшего качествва. Тарталья вскидывает брови в искреннем жесте приятного изумления.  — Вы и это умеете делать, Чжун Ли сяньшэнь? — неприкрыто восхищается он, и впервые за недолгую историю знакомства он позволяет себе честность без лжи. Чжун Ли чуть прищуривает глаза.  — Богатые знания приходят только с богатым опытом, Чайльд, — мужчина оглядывается, подмечая, что в Народном Выборе есть свободное местечко, — подобно торговцам, ткущим маршруты своих путей собственными ногами, любой уважающий себя поклонник того или иного искусства должен сначала в достойной мере овладеть практическими навыками, иначе же ему попросту не будет доступна вся красота изделия и вся его глубина, поскольку он не сможет по достоинству оценить труд, вложенный в каждый изгиб и каждую форму. По крайней мере, я считаю разумным придерживаться данной точки зрения. Тарталья вдруг чуть кашляет.  — Ах, прошу прощения, если мой вопрос Вас задел, он был по незнанию, — отводит он глаза, — я просто крайне удивился, не больше. И так же в не меньшей степени поразился Вашей доброте.  — Пустое, все пустое, — отмахивается Чжун Ли, — впрочем, подошло время обеда…  — Я буду крайне признателен, если Вы составите мне компанию, — тут же быстро говорит Тарталья, вновь надевая на лицо сияющую и озорную улыбку, возвращая жестам былую небрежную вальяжность, — и снова спасете мой желудок от необдуманных поступков. На этом Чжун Ли, верно, стоило бы остановиться и ограничиться поверхностным знакомством с предвестником начинающейся бури. Стоило бы, верно, но Чжун Ли, как и любое существо разумное, жаден до нового, жаден до знаний даже в столь преклонном возрасте, и, как любое же существо живое, имеет собственные незначительные слабости, вероятно, неосознанные и крошечные, как трепетание травинка на легком ветерке, иначе бы он уже давным давно избавился от них, не терпя никаких изъянов в себе. Так что Чжун Ли кивает.  — С радостью составлю, — отвечает он, — в Народном Выборе… Шеф Сян Лин приветливо машет Чжун Ли рукой, улыбаясь необычайно широко.  — Господин Чжун Ли! — кричит она, — какая радость, что Вы решили сегодня заглянуть к нам в гости! У нас обновленное меню! Чжун Ли смягчает линию рта.  — Госпожа Сян Лин, — уважительно говорит он, — рад Вас снова видеть. Девушка — Сян Лин была юной барышней невысокого роста с энергией пиро, кипящей в каждой плавной и озорной черте, — звонко смеется.  — Да, я только вернулась из путешествия в Монд, чудесное местечко, сколько много вкусовых сочетаний! — щебечет она, проводя их к столику в тени, — а сколько новых ингредиентов, я решила опробовать парочк, не изволите отведать? Чжун Ли садится.  — С удовольствием, госпожа Сян Лин, — вежливо отвечает он, а потом поворачивается к Тарталье, — когда в Народный Выбор возвращается юная госпожа Сян Лин, стоит непременно идти сюда — вкус ее блюд затмевает даже позиции Глазурного Павильона. Барышня смущенно смеется и сверкает янтарными глазами, пока Чайльд, уставившись на нее умоляюще, просит.  — У Вас нет вилок, случаем? — без особой надежды, но с верой в лучшее.  — Увы, — пожимает плечами она, впрочем, в языке ее тела нет ни следа раскаяния, — в Ли Юэ не едят вилками. Уверена, что господин Чжун Ли с радостью поставит Вам руку, дорогой клиент. Чжун Ли спокойно кивает.  — Разве в прошлый раз Вам не стала ясна механика? — обращается он к собеседнику, когда Сян Лин, задорно подмигнув, убегает на кухню. Тарталья неловко смеется.  — Удивительное дело, Чжун Ли сяньшэнь — когда Вы мне показали, я будто бы все понял, но не далее чем этим утром я снова попытался взять их в руки, и снова напрочь забыл, как это делается. Улыбка у него чуть виноватая и широкая, и Чжун Ли отмечает, что этот молодой человек, Тарталья, вообще любит пользоваться всеми своими человеческими достоинствами, бессовестно проникая блеском нефритовых глаз в самую душу, обманчивой радостью заполняя кости, а переливом ненавязчивого и легкого смеха ластясь к ушам, чтобы потом вонзиться острыми зубами в размягченную доверием плоть.  — Так что я буду искренне признателен, если Вы покажете мне правильное положение еще раз, — заканчивает Тарталья свой короткий монолог. Чжун Ли кивает.  — Для меня это не составит никакого труда, — уверяет он, — позвольте? В прошлый раз ему не требовалось разрешения, чтобы прикоснуться к чужой ладони, даже скрытой мягкой тонкой кожей перчатки, но сейчас он инстинктивно чувствует потребность разграничить пространство и отношения словами. Тарталья смеется и буто бы доверчиво протягивает правую руку, обнажая твердую гладь ладони, спрятанную за свернутыми в кулаки пальцами. Чжун Ли снова деликатно и безлично правит позицию, касаясь то тыльной стороны ладони, то большого, указательного и среднего пальцев, то задерживая невесомое прикосновение на костяшках, уговаривая без слов сжать сильнее, и делает это до тех пор, пока не остается удовлетворенным результатом. Палочки лежат в большой твердой ладони почти правильно, по крайней мере, пока Чжун Ли аккуратно поддерживает мизинец и регулирует угол наклона среднего.  — Постарайтесь зафиксировать руку в подобной позиции, — советует он и медленно отпускает. Палочки начинают дрожать, а Тарталья виновато улыбаться. Холод воздуха касается тех мест, где мягким теплом прижимались подушечки узких изящных ладоней, и у Предвестника остается только сил на то, чтобы хоть как-то мало-мальски прилично взмахнуть на пробу. Подумать только, его руки, твердо вонзающие клинки в чужую податливую плоть, сейчас дрожат, не в силах справиться с какими-то столовыми приборами! Чжун Ли довольно кивает.  — Что ж… сносный результат, — он тактично не упоминает, что в этот раз у Тартальи получается даже хуже, чем в первый, но тот, кажется, сам все прекрасно понимает.  — Ах, как бы не умереть с голоду или не превратиться в дикого человека, — легкомысленно и удрученно вздыхает юноша, впрочем, неискренне, — боюсь признаться, я молюсь сейчас, чтобы еду принесли как можно быстрее, иначе, боюсь, мои пальцы останутся в таком положении навеки или сломаются. Бойкий и хорошо подвешенный язык — вот еще одна приятная, но крайне опасная отличительная черта Предвестника. За недолгих два дня знакомства тот говорил немного, но каждый раз его слова лились гладко и плавно, как жидкий, нагретый солнцем мед, и липли они так же изнутри к коже, и сочились сладостью. Чжун Ли, конечно, слов в своей жизни услышал достаточно, чтобы не поддаваться на такие речи, однако ему не стыдно признаться — собеседником и компаньоном Чайльд Тарталья оказался преотличным.  — Не беспокойтесь, наши блюда уже несут, — он кивком головы указывает на госпожу Сян Лин, лично решившую обслужить столик особых гостей. На согнутых предплечьях у нее лежат два огромных подноса, заставленных всевозможными яствами, на лице у нее сверкает яркая предвкушающая улыбка.  — Вы — самый бесцеремонный и честный критик в нашей обширной и прекрасной Гавани, господин Чжун Ли, — смеется девушка, расставляя блюда на стол, — я с нетерпением жду Вашей разрывающей сердце оценки! Госпожа Сян Лин никогда не боялась критики и всегда была рада любым отзывам, умело отдельная откровенные ложь и лесть от действительно достойных внимания слов. Разумеется, самым большим и лестным отзывом всегда оказывалась полная посадка в Народном Выборе, но гордость шеф-повар требовала удовольствия каждого клиента, когда-либо побывавшего в ресторане, что уж говорить о таком привередливом и изысканном, как господин Чжун Ли.  — Непременно, госпожа Сян Лин, — кротко и почти незаметно улыбается мужчина, — непременно отправлю Вам весточку с посыльным. Девушка спешно и очень бойко благодарит, и, поклонившись, подобно урагану устремляется назад, оставляя собеседников в прохладной тени столика.  — Осторожнее с этими блюдами, — советует Чжун Ли, указывая на совсем обыкновенного цвета суп и закуску, — у госпожи Сян Лин пристрастие к острому.  — Никогда бы не подумал, — юноша одергивает уже потянувшуюся руку и переключает внимание на другое, не менее аппетитное яство. Он с трудом, но справляется с палочками, ни разу не уронив на стол кусочки мелко порубленной свинины, однако движения его довольно скованные и робкие. Палочки выглядят, признаться честно, довольно забавно в этих вмиг ставших неуклюжих ладонях (Чжун Ли хорошо помнят как во время прогулки Тарталья без малейших усилий вертел меж пальцев монетку, демонстрируя чудеса ловкости), и мужчина позволяет себе негромкий сдержанный смешок.  — Смеетесь надо мной, Чжун Ли сяньшэнь? — беззлобно подтрунивает Чайльд, впрочем, тоже улыбаясь довольно искренней улыбкой.  — Ни в коем случае, — чуть прокашлявшись, убеждает того собеседник, и тут же находит удобный предлог, — просто вспомнилось, как один мой не очень хороший знакомый действительно плохо владел палочками. От Тартальи не укрывается промелькнувшая в глазах на краткий миг смазанная тень глухого раздражения.  — Судя по Вашему лицу, не такой уж он и хороший друг, — позволяет себе замечание юноша, впрочем, ни тоном, ни словами не побуждая к раскрытию сокровенного.  — Он знатный пьяница и дебошир, — безапелляционно и твердо произносит Чжун Ли, позволяя себе резкое высказывание, — не знаю чем он занят сейчас, однако более чем уверен, что его выходки не стали ни на йоту менее крамольными и бесцеремонными. Верно, думает он, глядя на поднятые в удивлении густые брови собеседника, Тарталья впервые мог заметить подобную однобокость суждений со стороны Чжун Ли, однако старые связи всегда вызывают больше эмоций, и не всегда их удается остудить вовремя. Впрочем, чем больше лет проходит, тем труднее определить и саму эмоцию.  — Прошу прощения за вспыльчивость, Чайльд, — извиняется мужчина. Юноша вскидывает брови еще выше, а потом заливается звонким смехом, роняя палочки на стол. Смех этот чистый и звонкий, и, к большому удивлению Чжун Ли, искренний, наполненный мягким переливом речных вод и шумом разбивающихся о камень волн. Приятный свежий звук.  — Ох, Чжун Ли сяньшэнь, — отсмеявшись с минуту, сипит Тарталья, — да Вы полны сюрпризов. Чжун Ли на секунду замирает.  — Вероятно, спасибо? — пробует вежливо поблагодарить он, не особо понимая, как реагировать на такое откровенное высказывание, но его компаньону, к счастью, не нужны ответы.  — Я отвлекся и снова… — Тарталья выразительно смотрит на палочки и, словно собираясь с силами, делает глубокий вдох и нерешительно тянет руку. Чжун Ли следом протягивает свою. Как бы при должной частоте совместных обедов (а в этом он уже не сомневался) это не превратилось в привычку. После плотного ужина, за который снова без единого слова, просто бросив мимолетный взгляд на растерянно моргающего Чжун Ли, заплатил Тарталья, и легкой прогулки до южного выхода из города, они останавливаются на середине моста, перекинутого через не очень широкую и удивительно чистую реку.  — К слову, Чжун Ли сяньшэнь, — не в пример вальяжнее (еда привносит в динамику обычно быстрых движений сытую ленность) тянет Чайльд, глядя на набирающее пока слабый розовый цвет полотно небес, — что это за цветы были в мешочках? Вкус у них был крайне… странный. Чжун Ли, твердо решивший посвятить остаток дня прогулке до горы Тяньхэнь, задумчиво бросает взгляд в сторону живущей в предсумеречной суете Гавани. Под серым и низким небом, напитанным призрачным мутным светом подбирающейся к горизонту зари, она выглядит нарядной, но выцветшей игрушкой, забытой непоседливым ребенком на самой дальней полке. Покатые крыши тускло сияют, улочки тонут в невидимой глазу зыбкой дымке, льющейся с шагами горожан туманом меж улочек и проулков, и до того она безмятежная, но вместе с тем и стремительно-бурлящая, радующаяся жизни и скорбящая о смерти, что Чжун Ли чуть прикрывает глаза.  — Это были чашечки лотоса, — произносит он, — традиционно… Ему самому неизвестно почему, но рядом с Тартальей удивительно легко забыться в волнах собственных рассуждений. Какая-то ненавязчивая легкость пронизывает всю нарочито-вальяжную фигуру юноши, кроется в крепких натренированных мышцах, в мимолетных улыбках, в интонации этого переливистого «морского» голоса, во всполохах рыжих, подобно пшеничному полю на закате, волос, — эта легкость опасно беспрепятственно рушит первый слой барьеров, заставляя людей поддаваться общему легкому настроению. Будь Чжун Ли моложе, он бы непременно перестал следить за словами, вылетающими из его рта, но Чжун Ли уже стар как мир. И устал как мир он тоже. Так что речь его льется плавно, тихо, завлекая все дальше и дальше вглубь богатой и разнообразной истории Ли Юэ, с истории лотосов перетекая на его разведения и возделывания, и он, увлеченный ни к чему не обязывающим рассказом, машинально двигается в сторону небольшой тропинки, соединяющей пролегающие возле Гавани леса и Золотую Палату. Тарталья останавливается тут же.  — Прошу прощения, что перебиваю, Чжун Ли сяньшэнь, — мягким голосом говорит он, снова не извиняясь искренне, — однако мне стоит вернуться в город. Дела не ждут.  — Доброго Вам вечера, Чайльд, — склоняет голову Чжун Ли.  — И Вам того же, — смеется юноша, щуря нефритовые глаза. Они разворачиваются, и каждый идет в свою сторону, не оглядываясь назад.