Крылья бабочек-гео

Давно уже Чжун Ли не испытывал столь бурных чувств. Столетия, схожие друг с другом подобно каплям воды, притупили его чувства, и вот он в ловушке огненных прутьев, сковывающих терзающееся сомнениями и чувствами сердце, это мягкое трепещущее сердце, уступающее громогласному шагу стремительных перемен. Чжун Ли был готов к переменам вокруг него — будь то встающая на ноги Гавань или русла рек, вновь поворачивающиеся вспять, — но врасплох застала его перемена внутренняя, побуждающая искать чужой компании и задумчиво глядеть на океан, омывающий причалы вечно-спещащего города. И чем больше Чжун Ли доводилось смотреть, тем яснее ему представлялась разница между теплыми водами Ли Юэ и неистовыми, безжалостными в своей ласке водами Снежных морей — темными, холодными и терпко-солеными. Такие воды обнимут жалом ледяных объятий и подарят мучительный покой, такое воды выстудят все внутри, только чтобы зажечь вены в предсмертной горячке, такие воды потопят с головой, и ты рад будешь потонуть в их темной, прозрачной толще. Ох, как эти воды были опасны. И как же Чжун Ли отвык от опасностей, что как в былые, давно стертые из памяти времена, тянулся им навстречу, желая попробовать вкус соленой смерти на язык. Иль не смерть то вовсе была, а лишь наваждение? Чжун Ли не знал и до сих пор не знает. Известно ему лишь то, что чем ближе жаркая солнечная зима, тем сильнее дождливые дни льют воду на оживающее сердце, обращая камень засохшей земли в податливую разогретую глину. С каждой мимолетной улыбкой и каждым невинным, но намеренным жестом — с первой, кажется, встречи, Чжун Ли размякает и позволяет потоку промывать в прочной броне борозды уязвимостей — как вода камень точит, так и Тарталья своими нефритовыми глазами и теплыми, твердыми ладонями деликатно трогает струны души, и нет в его жестах жестокого намерения растерзать, расстроить чуткий музыкальный инструмент. Тарталья искренен в выражении своих чувств. Он напускает пыли, но достаточно внимательный зритель легко может углядеть сквозящие меж улыбок и жестов истинные намерения, ведь этот юноша с волосами, поцелованными солнцем, с глазами, выжженными Тьмой и штормами бушующих океанов, с телом, ожесточенным битвами и шрамами, будучи искусным притворщиком никогда до конца не прячется. Верно, думает Чжун Ли, все это отголоски молодого тщеславия, побуждающего к драке, к вызову, к бесконечной борьбе, наполняющей минуты жизни азартом, но за этим тщеславием нет бесконечного презрения — только скучающая безынтересность к недостойным. Ему, как бывшему Богу Войны, понятна подобна точка зрения, и так же ему понятна искренняя способность любить близких людей — без якоря любой самый устрашающий корабль в конце-концов растворится в бесконечных волнах страшных бурь. Тарталья, кажется, соткан из столь гармоничных противоречий, что взгляд сам каждый раз падает на эту высокую внушительную фигуру с присущими всем жителям Снежной большими ладонями и острым крепким подбородком. И Чжун Ли, вот ирония, тонет, но вместе с тем дышит глубже, чем когда-либо за последние одинаковые столетия.  — Это же госпожа Ху Тао, — удивляется приятно Тарталья, складывая ладонь козырьком над головой. Взгляд его прикован к двум размытым фигурам вдалеке, — кто же это рядом с ней? Чжун Ли щурится и хмыкает.  — Госпожа Ху Тао обладает поразительным талантом сочинять дерзкие, но вместе с тем наполненные тонкой иронией стихи, и временами она дружески соревнуется с одним из сыновей главы гильдии Фэй Юнь. Тот тоже крайне преуспел в науке стихосложения, — поясняет он, глядя, как две фигуры вдалеке вступают в ожесточенный, но дружеский спор, — когда у госпожи Ху Тао выдается свободная минутка, она непременно тратит ее на встречу со старыми друзьями. Каскады разноцветных полей деревни Цинцэ раскидываются пред взором самой настоящей буйствующей палитрой тусклых, сочных оттенков. Небо висит низко — серо-жемчужное, сотканное из слабых вздохов вязнущего в плотных кручах облаков солнечного света, журавлиное и тоскливое, как к возлюбленным обращенные песни, — и воздух исполнен влаги и пряной сладости, как исполнены чувственные уединенные разговоры незримой интимностью. Тарталья сидит рядом на камне. Пиджак его небрежно скинут на ближайшую ветку склонившегося к земле дерева, а бордовая рубашка перекошена и смята от физических нагрузок, сопутствующих их долгому путешествию. Лицо у него румяное, воодушевленное, высокий лоб в испарине, а золотисто-рыжие пряди волос потемнели от влаги и кольцами липли к коже. В позе его расслабленность и наслаждение хорошей битвой — руки висят вдоль тела, подбородок вздернут, глаза, наполненные живой толщей движущихся вод, ленно прикрыты. К изножью камня прислонены походная сумка и лук, которым юноша владеет с достаточной, чтобы броском стрелы пробить каменный панцирь хиличурла насквозь, силой. Не мастерством. Это забавит Чжун Ли. Он тянется к вечно-цветущим веткам весеннего древа, пропуская меж пальцев золотистые крупные лепестки.  — Кто бы мог подумать, что в мире этом существует человек, способный добровольно выдерживать компанию госпожи Ху Тао, — бормочет под нос Тарталья, большим пальцем почесывая щеку. Чжун Ли только мягко и незаметно усмехается. По мостам, перекинутым через пресный залив Облачного моря, степенно вышагивают нахохлившиеся розовогрудые зяблики, поклевывая упавшие на деревянные доски шишки, а к югу на небольшой каменной площадке спорят, привлекая внимание местных, госпожа Ху Тао и господин Син Цю. Отсюда — сквозь толщу еловых веток и сад валунов, — приглушенно слышны их исполненные юной горячки звонкие голоса.  — Госпожа Ху Тао сложный человек, — откликается Чжун Ли, одаривая собеседника мимолетным мягким взглядом, чтобы вновь вернуться к созерцанию раскинувшихся внизу полей, плавно перетекающих в лазурное мелководье, — временами и мне с ней тяжело управиться, однако это лишь ширма. Не так давно Тарталья оказался в осаде неугомонного напора молодой хозяйки похоронного бюро — та улыбалась ему ехидными улыбочками и играла бровями, наводя разговор на тему скоротечности солдатских жизней. И не было в ее словах насмешки или пренебрежения, только голая, а оттого еще более жесткая констатация фактов. «Вы мои потенциальные клиенты, Чайльд», — и глаза, огненные лукавые глаза, сощуренные по-лисьи изящно, — «я с удовольствием заимею с Вами контракт. В конце концов, нет никого, кто умирает чаще солдат». Тарталья отшучивался, но было видно, что от столь пристального внимания потусторонних, мутных глаз ему было не по себе.  — Охотно верю, Чжун Ли сяньшэнь, — смеется Тарталья, легким слитным движением поднимаясь с камня, — но между тем, до заката остался час. Он деловито сдергивает пиджак с ветки древа и перекидывает через локоть, мешок с вещами закидывает за плечо, в другой же руке зажимает лук.  — Ах, простите меня, мой дорогой друг, — оборачивается Чжун Ли, неловко улыбаясь, — я залюбовался течением времени. Позади него облетает вечно-цветущее весеннее древо, и нежно-золотистые лепестки подобно искрам путаются в темных прядях бархатных волос, мажут по белым щекам и тонким бледным губам, закрадываются за ворот на все пуговицы застегнутой белой сорочки. Глаза у Чжун Ли необычайно мягкие и теплые, как мутные золотистые воды, как яхонтовые рассветы и закаты, и подернуты они молочной дымкой легкой сентиментальности, какая бывает лишь у людей, на своем веку повидавших столь многое, что каждая деталь для них теперь — далекая тень воспоминаний.  — Верно, такой картиной невозможно не залюбоваться, — улыбается Тарталья, щуря ставшие необычайно темными и чистыми синие глаза. В словах его слышится подтекст, но Чжун Ли не может его уловить.  — Мы почти пришли, — Чжун Ли ступает на мост, распугивая встрепенувшихся щебечущим вихрем зябликов, — однако в конце пути на предстоит долгий и трудный подъем. Он указывает рукой на высокую скалу, обнимающую бухту безмятежных рисовых полей Цинцэ с севера.  — Никакая награда не будет ценна без трудностей, — медово отвечает Тарталья, легким шагом следуя за другом, — впрочем, это действительно лучшее место для любования закатами? Мне слышалось, что поэты воспевали Заоблачный предел. Чжун Ли качает головой.  — Закаты и рассветы там наполнены особым очарованием — если забраться достаточно высокого, то открывается вид золотой рекой льющегося над облаками солнца, однако из-за этой полосы яркого света на горизонте совсем не видно земли. Здесь же представляется шанс насладиться видом и небес, и поднебесья в одинаковой степени. Тарталья кивает, чего Чжун Ли, впрочем, не видит, идя на два шага впереди.  — А что насчет погоды? Ныне пасмурно.  — О, — вновь ступая на твердую землю, отзывая мужчина, — это неотъемлемая часть достойного зрелища. Он бросает легкий взгляд на собеседника, и глаза его полны изумительного подразнивающего лукавства, спрятанного на дне зрачков. Губы изогнуты едва очерченной мягкой улыбке, и прядка каштановых волос нежно гладит белую щеку. Тарталья раскрывает рот, чтобы ответить, да так и замирает, И Чжун Ли отчетливо видно в его темных нефритовых глаза свое отражение.  — Нам придется поспешить, — предупреждает он. Они забираются узкими каменными тропинками — кому-то, кроме Чжунли, вряд ли они ведомы, но он ступает по тверди скал, и порода проминается под его ступнями подобно мягкой глине, открывая отвесные узкие выступы достаточно комфортные, чтобы пройти. И чем ближе вершина, тем ниже становится небо, напитанное жемчугом тусклого, тлеющего в серости тяжелых туч, света. На вершине скалы дует пронзительный теплый ветер, волнами укладывая зелень светлых трав, и пронзительно поют журавли, склонившие длинные шеи к редким лужам чистой воды, наполнившей канавки после недавнего дождя. И сверкают звездами капли не высохшей в тени росы.  — Если посмотреть на юго-запад, можно увидеть вершину Заснеженного Хребта, — указывает Чжун Ли, — если же обратить взор на юг, виден силуэт Нефритового Дворца Воли Небес Нин Гуан. Если же глянуть вниз, то далеко крошечными пятнами раскидывается каскад рисовых полей и темными черточками пересекают пресный залив деревянные мостики, и где-то там точками спорят госпожа Ху Тао и господин Син Цю, скрытые кронами хвой и вечно-цветущих древ.  — Здесь так хорошо дышится, — улыбается Тарталья, набирая полные легкие свежего, сладкого воздуха. Ветер треплет его потемневшие от влаги пряди волос и подол бордовой выпущенной рубашки. Над макушкой пролетает короткой вспышкой света бабочка-гео. Чжун Ли улыбается.  — Подайте, пожалуйста, мешок, — просит он. Еще на выходе из Гавани у них случился короткий спор. Чжун Ли было совершено несложно понести вещи, но юноша удивительно непререкаемым тоном отказался от помощи, вцепившись в мешок мертвой хваткой.  — Считайте меня своим телохранителем, — подмигнул он тогда, — а себя гидом. И слово свое сдержал — у Чжун Ли не было даже повода призвать копье, чтобы помочь своему другу в коротких ожесточенных схватках с хиличурлами и магами бездны, и ему только и оставалось, что спокойно уклоняться от особо коварных атак.  — Что же там? — Тарталья расстилает пиджак поверх травы и садится на него. Чжун Ли методично извлекает две маленькие пиалы, кувшин вина, легкие закуски (это ему в последний момент всучила госпожа Ху Тао) и плотный небольшой плед.  — Любование закатом не такая строгая традиция, как чайные церемонии или церемонии Сошествия и Вознесения, однако, согласитесь, гораздо приятнее наслаждаться и хорошим видом, и хорошим напитком, — Чжун Ли расстилает плед, расставляя чашечки и пиалочки. Тарталья смеется, но пересаживается ближе, упираясь тяжелыми сапогами в траву. Он складывает руки на согнутые колени, внимательно наблюдая за разливающим вино Чжун Ли.  — Это то самое осеннее вино, — мужчина протягивает ему хрупкую фарфоровую пиалу, наполненную золотистой прозрачной жидкостью с приятным сливовым ароматом, — мне бы хотелось, что Вы его попробовали. Тарталья принимает угощение.  — Смотрите, — указывает Чжун Ли на золотящуюся линию горизонта, — солнце садится. И в правду — над изломанной линией гор расцветающим маревом клубится мутная хмарь нагретой полоски воздуха, и свет ее зажигает края низко висящих жемчужных облаков, как фонарщики зажигают традиционные фонари в Гавани. Постепенно сгущается сумрак — пока еще легко и ненавязчиво, но вот он уже закрадывается в тени непроглядной ночью, скрывая блеск росы, и еще печальнее затягивают песню журавли, взмахивая длинными белыми крыльями. Они кланяются друг другу и выпивают. Вино терпко вяжет язык, чтобы сладостью смочить небо и жаром скользнуть в желудок.  — Ух, — удивленно приподнимает брови. Тарталья, ставя пиалу на плед, — хорошее! Чжун Ли позволяет себе улыбку. Взгляд его обращен к горизонту и гаснущему, как гаснут звезды по утру, солнцу, и к почерневшей линии гор, и к сменившим теплоту ярких цветов на холод сумрачных оттенков каскадам рисовых полей Цинцэ, и вместе с тем никуда не обращен. Ему видно все — от замятой травинки у ног до дрожащей в приступе боли земли, от линий ложащегося по траве ветра до бушующих в водах бурь, от тоскливо склонившего голову журавля до мутных теней воспоминаний, углями рассыпающихся в душе. Тихо. Тарталья молчит, грея бок своим живым теплом, и только его мерное глубокое дыхание тревожит слух. Чжун Ли думается — куда сейчас смотрит этот юноша, схожий с безжалостными ласковыми водами Снежных морей, и где сейчас находятся его мысли, — но ему вдруг тяжело становится обратить свой взгляд к собеседнику. Кажется, посмотри он в чужие — безмятежно-светлые ли, подобно тихим бухтам, прозрачно-синие и темные как зимние шторма, — глаза, и морская пучина потопит его, зальется в горло солью и йодом, обовьет жгучими ледяными объятиями, чтобы… Чтобы что?  — Печаль, — прерывает молчание Тарталья, и Чжун Ли все же оборачивается, тут же попадая в ловушку пристального тяжелого взгляда.  — Прошу прощения? — отзывается мужчина, чувствуя, как немеет затылок и наливаются жаром кончики пальцев и ушей. Он не в силах выплыть из омута этих внимательных, обманчивых глаз — момент сковал его, как птиц сковывают прутья клетки, — и все, что ему остается — смотреть.  — Вы спросили, что я чувствую, когда вижу закат, — Тарталья наклоняется ближе, но Чжун Ли даже не замечает этого — он заворожен низким бархатом обычно ясного голоса, захвачен ароматом, пленен горячей тьмой в холодных глазах, — любуясь им с Вами, я чувствую печаль. Юноша близко — так близко, что горячее дыхание ложится на щеки, а свежий морской запах проникает в ноздри, заполняя легкие. Чжун Ли вдруг начинает задыхаться. Он паникует, и Тарталья нападает — безжалостно, как будто ведет битву, безвозвратно и неизбежно, падает валом, штормовой волной, обрушиваясь мощью темных морских пучин, топит в поцелуе ледяном настолько, что обжигает, и Чжун Ли уносит натиск горячих обветренных губ и шелкового языка, вылизывающего небо и зубы. Большая ладонь обхватывает щеку, гладя безымянным и мизинцем шею, вторая рука окольцовывает запястье, и поцелуй на вкус как горечь вина и сладость сливы. Чжун Ли шумно дышит, раскрывая губы навстречу — ему хочется погрузиться еще глубже, ему хочется, чтобы по венам пронесся огонь предсмертной горячки, чтобы лед выжег каждую клетку тела прикосновениями, жаркими, влажными, тяжелыми — и наполнил разум безмятежной пустотой. Тарталья не целует — он грабит, грязно притираясь языком и всасывая нижнюю губу, напирая корпусом до тех пор, пока Чжун Ли не поддается, опираясь на локоть, чтобы окончательно не упасть. От юноши пахнет морем, йодом и удушающей свежестью, а прикосновения жгутся даже сквозь ткань — не прошло и минуты, а Чжун Ли, кажется, уже привык к ним, накрепко прикипел, цепляясь пальцами за воздух, желая смять бордовую ткань рубашки. Азарт вспыхивает внутри, как летний пожар — в миг обнимает пламенем внутренности, — и как же давно Чжун Ли не испытывал этого капризного изменчивого чувства.  — Чжун Ли сяньшэнь, — шепчет в губы Тарталья, на миг прижимаясь коротким мокрым поцелуем, наполненным ласковой чувственностью. Глаза его темны и голодны от расширившихся зрачков, — может, Вы посмотрите на меня? И Чжун Ли смотрит не моргая — на рыжие прядки, вьющиеся по лбу, на линию крепкого острого подбородка, на крылья прямого носа и изгиб упрямого рта, но больше всего в чужие глаза. В этих глазах неистово ревут зимние бураны и вспыхивают в отражении морских пучин молнии, в этих глазах безжалостность тьмы тесно сплетается с человеческой любовью, в этих глазах плещется знание, но еще больше — эгоистичное юношеское требование о внимании. О безраздельном, безупречном внимании. Тарталья улыбается и гладит большим пальцем уголок влажных от вина и слюны припухших губ, дразня и успокаивая.  — Еще вина? Чжун Ли сухо сглатывает и кивает. Ему требуется минута, чтобы прийти в себя. Поцелуй горит на губах клеймом, а там, где лежали чужие ладони, все пылает напоминанием тяжелых прикосновений. Тарталья разливает вино по чаркам, протягивая одну Чжун Ли, и тот вновь мягко улыбается. Солнце почти скрывается за горизонтом — низкие тучи, вспыхнувшие на минуту заревом жемчужной пыли, сгорели и рассыпались по небу серым пеплом, и ночная тень обняла густыми сумерками землю, погрузим все в густой всякий мрак. И только внизу, где ранее темными точками спорили госпожа Ху Тао и господин Син Цю, горят крошечные огни зажженных окон. Солнце скрывается за горизонтом, только вот Чжун Ли наконец смотрит на Тарталью, и вино горчит на языке.