Попытка в злодея

Когда Венион ступает обратно в особняк, он чувствует тепло — стены, не желая потревожить, только молча обнимают мягкостью свечей и включенных очагов. И от легкой дрожи следующей после Венион только чуть крепче прижимает к себе дракона — тот даже не ерзает, чуть упираясь лапкой в грудь. От этого даже хочется спросить, почему же ты такой тихий, но Майлз предпочитает не знать — ему достаточно и тепла под прижатой к ладони мягкой чешуи. Не удивительно, что скорлупу всегда было так приятно касаться; да жаль, что оно скорее всего тоже сгорело в огне. Майлз думал сохранить ее, зачем-то. Солдаты ничего не найдут — Майлз это понимал всем своим оставшимся здравомыслием, поэтому не стал оставаться снаружи больше нужного. И поэтому же он только любезно их от себя избавляет — солдатам, особенно в преддверии наказания от самого маркиза, не нужны лишние поводы для нервов. Ибо тех, что есть, достаточно: они помогут и жертвам прийти в себя быстрее положенного, и солдатам лишить себя сна в целеустремленном, но изначально бессмысленном поиске. Майлза это не трогает, а Вениона — тем более. Только широкие полы коридоров послушно принимают отзвуки шагов, любезно напоминая, что он — не один. Ведь лакей все также следует сзади тенью, мягкой и невесомой. Но не безопасной, отнюдь. Следует подолом плаща, что целует паркет, собирая пыль. Или гладким змеиным хвостом, от которого не избавишься. Но Венион, Майлз, не жалуется. Не имеет сил жаловаться, от желанной тишины способный только расслабиться в ответ, чувствуя тягучую внутри усталость. И не сопротивляясь, когда слабость обволакивает нутро шелковыми цепями, вынуждая даже чуть согнуться. Заболеть сейчас было бы так глупо. Впрочем, он никогда не умел избегать собственной же глупости. Вскоре полуприкрытые веки поднимаются — Венион наконец замечает двери выделенной ему комнаты, неспешно прекращая шаг. И оборачиваясь. Взгляд у карих глаз лакея ненавязчиво внимательный. Они копают вглубь лишь самую малость, давая ложное чувство сохраненной дистанции. Все это вкупе с приятной внешностью незнакомца, который будет легко забыт сразу после словленного взгляда, Майлз не может не вспомнить о встречаемых у переулков котах с их нежным мяуканьем. И о том, как они влюбчиво тянутся к ласковым рукам, не забывают точить коготки об холодный бетонный пол. Поэтому Венион этой готовности чутко слушать отвечает только тем, что просит ненадолго оставить его одного — достаточно, чтобы он привел себя в порядок. Хотя скорее уж пришел в себя. С уст лакея он ловит знакомое “как прикажете“. И почти улыбается тому, что небольшая прогулка к близкой рядом смерти успокоила их обоих — голос у слуги вновь скреплен профессионализмом. — Кстати, - говорит поэтому он после, все же удержавшись от улыбки, - Кажется, я не помню твое имя. Можешь напомнить? — Все в порядке, молодой господин, - дружелюбно улыбается лакей, - Ведь я вам его и не называл. Венион же в ответ только молча сверлит взглядом. — Кхм-кхм, - прокашливается лакей, после довольно прижимая руку к груди, - Меня зовут Андерсен, молодой господин Стэн. Но другие обычно зовут меня Андерс. — Я тебя вообще никак звать не хочу, если честно, - через выдох отвечает Венион. — Оу. Руку с груди Андерсен любезно убирает. А Венион же отворачивается, не забывая высказать свои искреннейшие надежды на то, что по его возвращении всё будет спокойно — больше, чем сейчас, проблем он иметь не желает. На это лакей только охотно кивает, обещая все с излишним радушием. И вновь убеждая, что доверять этому человеку себе дороже. Он опасен.

___

Во временной комнате Вениона — в его комнате — тихо. Тусклые свечи, робкие в своем тепле, сонно тянутся по стенам, оглаживая все углы и окружности. Тепло граничит с тенями, тени прячут в себе невысказанность, а сами слова, когда-то теплевшие в горле, там и исчезают остывшим пеплом — сейчас Майлз был способен только на молчание. В комнате тоскливо царит бардак, с несвойственным ему приветствием принимая упавший у входа на пол плащ — его Майлз сам тонкими пальцами снимает с плеч. И Дракон, больше не скрытый за тканью, только любопытно поднимает голову, позволяя с горла звучать тихому урчанию — за это рука под ним чуть усиливает хватку, пока вторую прикладывают к голове. В ответ Дракон только снова рявкает и приподнимается — они вернулись к себе. Поэтому он начинает крыльями махать, взмахивая хвостом и привстав на чужой руке, пока опирается передними лапами на позволяющему ему все человека, да сразу осматривается, что-то на своем драконьем щебеча. И Майлз, кивая и тихо соглашаясь, держит ребенка за спину, пока направляется к столу — он ведь так и не докормил его. Но внезапно останавливается, тотчас отрывая с чужой спину руку, — кровь. На ладони. Переводит взгляд на вторую руку — и боль сразу же напоминает о себе колющим жжением, шепча о себе под грязным и накрепко завязанном галстуке на тоже запачканной ладони. Дракона надо еще вытереть. Ужин с теперь уже чистым Драконом проходит в тишине. Остывшее блюдо вновь согревается магией, ложки находят свои блюда и голодные рты, а десерт награждается прозвучавшим сразу после трапезы довольным мурчанием. Майлз послушно все съевшего Дракона только треплет по голове, под пальцами чуть позже замечая небольшие бугорки. И примерно догадываясь, что оттуда у пока маленького Дракона в будущем и будут расти рога. От этой мысли он невольно, но впервые за весь вечер улыбается. После трапезы маленький Дракон зевает и, сворачиваясь, поудобнее устраивается на коленях. За это его относят в кровать, как можно теплее укутывая простыней. А затем, пока дракон не засыпает окончательно, Майлз остается сидеть рядом, вслушиваясь и наблюдая за мирным сопением. С уст звучат пожелания спокойной ночи, а он сам опускается с кровати на пол, опираясь подбородком на ладонь. Майлз и сам хочет спать — хотел бы, но тело отказывается, не позволяя даже глазам чуть щурится в полусне. Вместо этого он только чувствует тело с каждой секундой всё сильнее: и легкую дрожь; и давление, тянущее всё в груди вниз; и жгучесть, что угрем впиваясь в ладонь тянется по коже вверх. Ему кажется, что еще немного, и его даже начнет тошнить, но Майлз только продолжает вглядываться в маленькую морду Дракона. Пока не отворачивается. Язык скользит по нижним губам, глаза прикрываются в усталости, а он сам, кажется, откидывается назад на край кровати, затылком ощущая мягкое одеяло. И выдыхает, медленно, с уходящим из легких воздухом обретая желанное спокойствие. — Хех. Улыбается сквозь тягучую утомленность, отмечая, что сил, кажется, не осталось. А после поднимает взгляд к потолку, глотая вместе со слюной мысль о том, что забавно это — то, как легко чувствуешь себя от ярости, пока оно сжигает всякую сообразительность, догоняя каждую мысль и предавая ее огню. И как тяжело впоследствии, когда от злости после только и остается что сгоревшая пустошь. А потом стыд. И, наконец, осознание. — Ах. Он наклоняется, и голова опускается вперед, вновь позволяя светлым прядям, — Майлз даже к ним привыкает, — щекочуще касаться лица. Он их только игнорирует как раздражающих мошек, стискивая между подушками пальцев бедную переносицу, и пытаясь, очень пытаясь игнорировать скребущее чувство стыда. Бесполезно. Он лишь вновь чувствует себя тем самым мальчишкой, способным только кричать. — Мм… Впрочем, мысли о прошлом быстро исчезают как горячей рукой вырванные, а после еще и растоптанные лепестки, потому что сейчас убиваться по прошлому хотелось меньше всего. И потому, что он легко отвлекается на впитавшийся в халат запах гари, что сейчас медленно начинает щекотать нос. Надо поменять одежду. “А потом, - начинает думать Майлз, чуть тяня и освобождая себе запачканный халат, - Придется решать, что же именно делать со всем остальным“. Придется узнавать, что и как еще приключилось, как и решать, к кому и куда идти. Что делать. Да и не только ему — им всем. Всем слугам и солдатам, всем мужчинам и женщинам, большинство из которых старше него, умея при этом только смотреть ему в ноги, молчать и ожидать следующего слова. Решать всё надо не Вениону даже, а Майлзу, потому что все остальные хозяева в доме недееспособны — а ему отдуваться. — Да и Нео… “…Скорее всего сходит с ума от беспокойства”, - заканчивает он и прикрывает глаза. Бедный парень, думает Майлз, приходится видеть своего родителя слабым и отравленным. И что он сам, тоже, сошел бы от такого с ума. “Если не уже”. … — Все равно не хочу..! А-а-а… - тянет он, чуть соскальзывая с кровати в бок, готовый на пол упасть. Потому что нести ответственность за других полная запара, а он, Майлз, просто ненавидит нести ответственность. Даже за самого себя. Особенно за самого себя. Это трудно, это страшно, это, черт его дери, раздражает — поэтому жизнь и пошла у него к чертям, напоминая какую-то засохшую корочку мертвой кожи, под ней только и полное дерьма. И он снова, также, как раньше, хочет просто запереться в четырех стенах. Но вместо этого вынуждает себя выпрямиться, а после, опираясь руками на колени, лениво на ноги подняться вопреки нагревающейся внутри от нервов тошноте. Еще наносекунда этой слабости — и он точно не вызволит себя из этой комнаты. “Всего-то покричать что-нибудь как в тот раз”, - вспоминает он невольно одну из первых подработок, мягко хлопая себя по коленям. Когда новенькому в подработках Майлзу пришлось иметь дело с менеджером, решившим взять отпуск прямо перед праздниками, оставляя всё на остальных. А после вместе с остальными работать сверхурочно, потому что именно тогда другому из рабочих лапок приспичило упасть в обморок. Он тогда, кажется, тоже раскричался — что эффективно помогло всем справиться с паникой, как бы противоречиво это не звучало. А после, конечно, сразу же уволился, потому что пахать последней шавкой он не подписывался. Хотя сейчас Майлз понимает, что надо было хоть зарплаты дождаться. Впрочем, это тоже уже в прошлом. Прежде чем отойти, Майлз в последний раз глядит на дракона — укутывает маленькое тельце в простыню чуть теснее, после сразу пряча под кроватью. Он не может этого ребенка защитить. И остаться рядом тоже не может. Совершенно бесполезен. Но если, только если, кто-то все же захочет его украсть, — дракон умный, он обязательно поймет, — этот ребенок сразу же проснется, прячась, или, если надо, сравняет эту комнату с землей. Майлза, что ни странно, устраивает любой вариант — он это понимает, стоит только закончить приводить в порядок кровать. Переодевания тоже проходят в тишине. Но перед этим он внимательно разглядывает наспех перемотанную ладонь. Надо же, ладонь — он тогда едва ли что-то думал, но был уверен, что это было запястье. Хотя, может оно и к лучшему; Майлз только втискивает ноющую руку в подобранную ранее перчатку, сразу же портя красным и ее, — лишь бы не саму одежду. А после наконец-то снимает с себя спальный халат, снова обращая внимание на следы в отражении — в комнате зачем-то было установлено еще одно зеркало. Поэтому взгляд, избегающий лица, только и может цепляться на черные следы, будто оставленные чернилами под самой кожей. “Рука…” И запястье, еще утром чуть посветлевшее, кажется теперь такой же черной. Вернулось..? Вздох. “Потом разберусь”. Одежда аристократов может и излишне мудреная, но, в целом, ничего сложного — по крайней мере в отражении выглядело вполне сносно. Поэтому, сам себе кивнув, Венион наконец-то выходит из комнаты. Сначала к виконту. И первым же делом встречает обаятельного до раздражения лакея, звавшегося Андерсеном. — О боже, молодой господин! - последний, стоило ему увидеть Вениона, только театрально ахнул, - Кто же Вас одевал..? И он, от наглого тона почти заводя глаза под веки, сквозь зубы цедит: — Я сам. — Нет, нет, нет, так не пойдет! - мотает головой Андерсен, сразу же подходя к нему поправить сначала (произнося перед этим тихое “позвольте“) волосы, - Больше никогда не делайте это сами. Лучше предоставьте это мне. И Венион, ощущая покалывание на кончике пальцев, только сжимает заперчатанные руки, пока со святым терпением позволяет лакею поправлять ему дальше воротник, рубашку, края пиджака и даже запястье. Заканчивается все тем, что тот, поворачивая ему руку ладонью вверх, снова громко ахает. — Что..? Как—? Вопрос лакея застывает в воздухе, проигнорированный — его оставляют глупо замереть на месте, его же в раздраженном жесте спешно обходя. И Андерсену остается лишь трогательно плестись хвостиком. — Молодой господин Венион! Что же с Вашей рукой? В этот раз Венион вопроса не игнорирует, резко оборачиваясь. — Не важно, - выдыхает он, сразу меняя тему, - Лучше покажи мне где находится комната Виконта. А после собери каждого находящегося в доме слуги. Лакей снова замирает. И Венион любезно повторяет. — Всех. До. Единого. Я ясно выражаюсь? Андерсен только послушно кивнул.

___

— Хочешь сказать, что его жизни ничего не угрожает? Лекарь, который черт знает по какой удаче оказавшийся в усадьбе, только молча кивает. И Венион в ответ облегченно вздыхает, благодаря. Не хватало ему еще нести ответственность за чью-нибудь смерть — тогда бы он точно лишился всякого рассудка. Поэтому, с чуть облегченной душой, он кладет руку на плечо все еще не проронившего и слова Нео, который, кажется, и к стулу прирос. И говорит как может помягче: — Молодой господин Нео, уделите мне минутку. Нео, видимо, лишь сейчас осознавая присутствие других в комнате, поднимает на Вениона усталый, полный отчаяния взгляд. Венион невольно сглатывает. — Что..? — Уделите… - чуть хмурится Венион, - Мне минутку. А после поджимает губы, терпеливо наблюдая за тем, как безжизненно юноша поднимается на ноги, плетясь к выходу прямо за ним. И даже с закрытой за ними дверью Нео не становится лучше — тот только продолжает глядеть в пол, начиная теперь еще и кусать ногти. — Отец, - шепотом слетает из уст, - Он не может… Как же… — Молодой господин Нео… - Венион неловко наклоняется, вглядываясь в чужое лицо, пока неуверенно касается чужой спины, - Лекарь ведь сказал Вам… Нео на Вениона не глядит, на похлопывания по спине не реагирует, и, скорее всего, даже не слышит. — Отец… Ему нельзя... Только кусает палец чуть сильнее, вынуждая других лишь мрачнеть, и морщит лицо со скрипучим до дрожи бормотанием. — Нет-нет-нет… — Нео, - Венион, не отводя взгляда, спешно снимает со здоровой руки перчатку, - Послушай, успокойся. Иначе ты— — Да как вообще я должен успок—?! Но не заканчивает, оставляя фразу быть прерванной звонким шлепком. На мгновение резко затихает. А после Нео, замерший, осторожно поднимает руку с искусанным пальцем к щеке, касаясь. Кожа под пальцами кажется даже слишком горячей. Касается, чуть поднимаясь по щеке вверх, пока не чувствует— Отнимает с щеки пальцы, наблюдая на кончиках остатки размазанного красного. И поднимает взгляд — а молодой господин Венион напротив него резко меняется в лице: сначала, которое он уже успел запомнить, полный злости, потом, резко, испуга, а после— — Молодой господин Венион! Венион себя до конца разглядеть не дает, кидаясь какой-то тканью в лицо Нео — последний только ее словить и успевает, после оставленный наблюдать, как Венион своими быстрыми шагами от него отдаляется все дальше. И в момент, когда Нео собирается уже за ним побежать, Венион, будто предвидев, поднимает руку — и даже не оглядывается. — Оставайтесь там, молодой господин Нео! И Нео послушно замирает. А после также послушно наблюдает за маленькой спиной молодого господина Вениона; и за кончиками коротких волос, что поспевали в такт поспешных шагов. За лакеем, только прибывшим, который до этого и окликнул сейчас уходящего Вениона, приблизившись, сразу следуя за ним, успевая что-то взволнованно прошептать. За это Венион лишь сердито толкает того в грудь, скрываясь сразу за поворотом — и лакей снова следует, тоже исчезая. Нео только опускает взгляд к словившей что-то руке. А открывая медленно ладони, обнаруживает там скомканную, но все еще белую перчатку. Венион же, оказавшись за поворотом, сразу останавливается, оборачиваясь — лакей снова был прямо за ним. Да и шептал этот тип про то, а не поссорился ли еще молодой господин Венион со своим другом. Хотя должен был думать о слугах, которых ему было велено собрать. Что Венион и спрашивает. — Сделано! - отвечает лакей, заставляя Вениона только пуще мрачнеть от своего энергичного тона. Поэтому он в ответ только поворачивается обратно, вновь продолжая скорый шаг — будто желает как можно скорее сбросить лакея с хвоста. Но Андерсен, конечно же, не отстает. — Но, молодой господин, - слышит голос лакея Венион и сразу закатывает глаза, - Вам действительно стоит оставлять молодого виконта в таком виде? Венион шага не прекращает; наоборот, кажется, только в скорости прибавляет, задавая вопрос и сам: — А тебе никогда не говорили, что ты слишком много болтаешь? — Ах! - лакей восклицает почти радостно, - Говор— — Так почему ты всё еще болтаешь? - перебивает его Венион, кидая через плечо. И от всех дальнейших и несомненно остроумных комментариев Андерсен послушно отказывается.

___

Поздними осенью и ночью гостиная усадьбы все еще сохраняет свое хрупкое тепло — оно тихо трескается в камине, не желая, даже против воли, помешать. Потому что молодой господин Стэн внимательно слушает отчет. Молодой господин Стэн внимательно слушает отчет, пока сидит, в изящной утомленности откинувшийся назад в чужом кожаном кресле, протягивая лакею левую руку, — тот осторожно касается ладони хозяина, обрабатывая все старательно ноющую рану, а после перевязывает, белой тканью скрывая от чужих взглядов рану, чью причину никто не осмеливается спрашивать, — пока правая покоится на подлокотнике, лишенная перчатки: ее Венион всего недавно сам швырнул прямо в лицо молодого виконта. Венион обращает измученный взгляд на мужчину в доспехах виконтства, тем не менее бывшим солдатом маркизата, и пропускает через уши монотонный репорт глубокого голоса, пока думает об ошеломления полном лице Нео. Не может не вспоминать чужое выражение лица — не с тем, как покрасневшие следы выступили на чужой коже, отпечатавшийся в памяти не ярче полного изумления взгляда. “Блять”. Кусает губы, прикрывая в усталом, раздраженном, постыдном жесте лицо, пока улавливает чужие голоса, — сдержанные, готовые замолчать или потише сделаться стоит ему только того пожелать, — и не различая в них ни единого слова. Все равно они все пустые: слова выбрасываются в воздух как ненужная никому пыль, пока их пытаются произнести как можно красивше, а по сути своей имея простое “нихрена”. Нихрена солдаты не нашли. И не удивительно. Но зато, — и капитан местных рыцарей не стесняется нагло повторять, — все живы. Венион в ответ только махнул рукой. И, отводя взгляд, поджимает губы, на мгновение дергая бровью, — мазь будто откусывает ему все то, что не успела прожечь рана, — пока находится в огромной гостиной единственным сидящим на кресле, будучи окруженным почти двадцатью, а то и больше, людьми — состав всей слуги, что должна была заботиться об этой усадьбе, какая-то часть из которых и вовсе прибыли с самим Венионом. И каждый из них сейчас послушно молчит, не желая даже случайно привлечь внимание этого маленького человека. После отчитывался уже дворецкий из виконта, сохраняя осанку даже при нервных царапаньях подлокотника молодым господином, ни разу не взглянувшего на него за время, что он информировал о присутствии каждого слуги. Каждого, кроме: главной лакейши, которая, очевидно, отравлена, и посему почтить своим присутствием не может. И повара, который, сославшись на головную боль, ушел чуть пораньше, после в своей комнате не обнаруженный. Венион, доселе голоса не подававший, внезапно усмехается. — Не обнаружен, говоришь? На лице перебитого дворецкого вместе с растерянностью возникает опасение, но он только кивает. И делается от этого у Вениона ухмылка только шире. — Конечно он не будет обнаружен! - сквозь улыбку тянет вскочивший с места молодой господин, совсем не обращая на пораженного и растерянного Андерсена — руку тот перевязывать не закончил; — Он ведь уже давно исчез. Белая ткань лишена всякой воли, а теперь еще перепачкана в красный, легко соскальзывая с рук прямо на пол. Слуги же, наблюдая за улыбкой, только крепче сжимают сцепленные сзади руки — также жмурятся дети, наблюдая за поднятой над ними рукой. — Хах..! - шаги у молодого господина источают праздную вальяжность, пока от отдаляется от кресел к центру гостиной, - Крыса рыскала у вас прямо под носом, а вы ее даже не заметили. Венион, впрочем, их бить не собирался, со сладостной улыбкой откидывая волосы назад. Лишь казался излишне… — Бесполезные идиоты. Непредсказуемым. — Боже, - вскидывает он руку, - У вас ведь была лишь одна задача: не дать ни одной, живой, лишней душе — узнать. И вы умудрились проебаться! Не говоря уже о том, чтобы его вообще сюда впускать! Впустить, дать устроиться как мухе из говна на свежие яйца, а после взять, да позволить отравить собственного хозяина! Да где же это, черт вас двери, видано, чтобы из всех в доме взяли и отравили хозяина..? Вам что, жить надоело? Так сильно хочется поскорей прямо в гроб, что уже не можется и вы тянете за собой кого попало? Нет? Так какого хрена все это произошло?! На мгновение, на короткое мгновение молодой господин Стэн делает тихий вздох — и все остальное послушно замирает. — Вы, - и Венион смеется, - Вы ведь понимаете, что если ваш хозяин подохнет последней псиной, вы явно не проживете дольше положенного? Вам что, так сильно хочется помереть?! Но все, что он слышит в ответ — молчание, с медленно тлеющим в камине теплом. И Венион, хоть и реакцию эту ожидая, все равно злобно выдыхает. — Великолепно. И Венион, решивший, что сказать ему больше было нечего, возвращается к креслу, устало бухаясь обратно. А после как ни в чем не бывало протягивает больную руку, позволяя лакею снова прикоснуться. Последний лишь смиренно перевязывает новой тканью, не забывая, — еще когда Венион кричался, — убрать с земли старую. Внезапно один из слуг воспользовался возникшей вновь тишиной, которую все равно никто не желал занимать, и привлек внимание все еще раздраженного Вениона своей просьбой высказаться. Молодой господин же, явно в том незаинтересованный, все равно кивает. Разрешает, запоздало припоминая, кем являлся этот тип — кажется, слуга его сестры. А если быть точнее, слуга одной из сестер Вениона. Черт подери. — Молодой господин Венион, - звучит с чужих уст почти сладкий, мягкий, податливый голос, от которого сам Венион только невольно напрягается. Что именно этот тип хочет сказать? - Как вы и подметили, в этом действительно есть вина слуг. Даже возможно, что наша главная ошибка была в излишнем доверии. Венион, речами особо не впечатленный, только внимательно смотрит на слугу. А ведь Оливия вроде даже называла его умелым. — И? - спрашивает он после безразлично. А остальные только сглатывают от напряжения. — И, - уже скромнее продолжает слуга, прикладывая руку к груди, - Если молодой господин разрешит, до нашего отъезда слуги маркизата и могли бы проконтролировать ход дел. Ведь Ваши слуги… Все остальное Венион даже не пытается выслушать, тяня губы в насмешливой улыбке. Как мило. А ведь на какое-то мгновение он даже почти попался. “Просто позвольте нам выставить виконтство виноватым”, верно? Дело не в том, что брать контроль — это плохо. Нет, слуга в целом прав: будь перед ними Венион, он бы, наверное, так и сделал — черт знает этого парня, он ведь и младенца дракона пытал чтобы поужинать. Только вот… Перед ними не Венион, вот и все. — И что, по-твоему, я должен тогда делать со слугами виконтства? - спрашивает он удовлетворенно замолчашего слугу, - Выпороть также, как хочу сейчас выпороть вас? Может, мне с тебя и начать? Венион говорит это в шутку, это просто слетает с языка, для него фраза почти шалость — но то, как от нее вздрагивает слуга, вызывает почти сладостную истому. А после слуга падает громко на колени, и, не поднимая головы, говорит, что он не хотел никого оскорбить, что он только высказался, что, конечно, слуги виконтства принадлежат только виконтству, и если он прозвучал грубо, то— Конечно, все это просто фарс. Майлз, может, и понимает целое нихрена в том, что и как повлияет на все остальное, как все работает у этих аристократов и слуг с их играми и словесными выебонами; но зато он явно что-то смыслит в том, когда его пытаются наебать. Может, не сейчас, может, потом, там, где это виконтства даже касаться не будет — он просто чувствует, как ему в бокал наливают отравленный насквозь виноградный сок, а от того не может удержаться от желания вылить все прямо на наливающего. — Мне казалось я спросил у тебя совсем другое. Или может я ошибаюсь? Слуга на мгновение замолкает. А после опускает голову еще ниже, говоря, что, если молодой господин того пожелает, то, конечно же, он должен понести наказание. Венион на это хмыкает. Его руку заканчивают, — он это даже заметить не успевает, вставая снова на ноги и подходя прямо к сидящему на коленях слуге. На мгновение пробегает мысль, что его сейчас щедро обмазывают взглядами, как грязью, попавшейся под руку, или наоборот, совершенно спокойно делают вид, что ничего и не происходит. Но Венион, маленький Венион, подходя к красиво сжавшемуся слуге, способен думать только о том, что это чертовски приятно. И чертовски, блять, омерзительно. А потому, приказывая слуге поднять голову, Венион только мрачно ухмыляется. Слуга осторожно, почти робко поднимает голову — как если бы сомневался в собственном праве это делать. И Венион, в этом покорном движении замечая несвойственную для послушания плавность, резко хватает мужчину за подбородок. — Мне интересно, что же именно моя сестра увидела в тебе такого. “Сестра” на языке ощущается почти инородно, — Майлз знает это чувство стали на языке как никто другой, — но Венион сейчас этого не замечает, с извращенной для себя же радостью наблюдая, как вновь, но в этот раз искренне, вздрагивает перед ним слуга. Попался. А после, не давая тому и мгновения, резко отталкивает от себя, вынуждая упасть на пол. И пока слуга растерянно успевает поддержать себя сзади руками, Венион сразу же выпрямляется, меняясь в лице. — Идиот, который думает, что он умнее остальных. Думал, что избежишь наказания или что я тебя внезапно расцелую, оказавшись слишком тупым? — Нет, я—! — Поднимайся. И слуга беспомощно поднимается на ноги. — А теперь слушай сюда, глупец, - произносит, тяня слугу к себе за воротник, - Она дала тебе одну единственную работу — следить за мной, и ты с ней не справился. Более того, даже не смог подставить меня. Так иди же к моей сестре и скажи, что ты бесполезный кусок дерьма, не стоящий ее внимания! И отпускает на последних словах, почти толкая. — Убирайся! И слуга, больше не пытаясь оправдаться, только быстро клонится, убегая. И Венион, провожая его взглядом, только злобно выдыхает, проводя рукой по лбу, пока не возвращается обратно в центр. За этого придурка перед ним еще пытались вступиться, обещая его полезность. Ага, как же. — Что? - спрашивает он после смотрящих на него слуг, не скрывая угрюмость своей улыбки, - Вам тоже есть что-то сказать? Некоторые из слуг умилительно качают головой. И Венион на это фыркает. — Не врите. Врать ведь господину тем более нельзя, - тяня на языке медом произносит он пониженным голосом, пока, вздохнув, не взмахивает энергично руками, - Ну, кто еще хочет что-нибудь сказать? Наверняка что-то найдется! Не могу же я единственный болтать тут с утра до вечера. Улыбается Венион почти радостно — улыбайся он так в любой другой момент, оно было бы даже очаровательным. Но не сейчас. Не тогда, когда, кажется, он готов обмакнуть с кружку с ядом каждого, кто попадется в сеть. Не тогда, когда он хочется играться ими словно неживыми куклами, или глупыми, беззащитными муравьями. Но улыбается Майлз отнюдь не от радости. Просто никому, совсем никому, кто находится тут, доверять нельзя. Поэтому, пока все молчат, Венион продолжает улыбаться. — Ты, - изящно указывает он на кого-то рукой, - Да, да, ты! Тебе есть что сказать? И, конечно же, ему качают головой. — А тебе? - указывает он случайно на следующего. Вновь отрицательно. — Тебе тоже? Опять. — Ну, тебе-то, наверное, точно есть что сказать, - и Венион останавливается перед какой-то горничной, которую, к ее же несчастью, припоминает в той, что любезно включила в его комнате свечи. Но больше всего запомнилась она далеко не этим. Горничная же, о мыслях его не догадываясь, только пугливо качает головой, мол, нет, ей совсем нечего сказать. —Мне казалось, я сказал не врать, - и Венион чуть склоняет голову, - Ослушиваешься? — Н-нет. — Ох, славно, ты и говорить умеешь! - Венион, наблюдая за медленно паникующей горничной, только скрещивает руки, - Ну давай, продолжай: что же тебе хочется сказать? И горничная жалко кусает мягкие губы, слишком трогательно опуская глаза, всем своим маленьким существом вызывая скромное желание исчезнуть. Но Венион не разрешает. — Ну? И горничная тем более знает, что, если заставить Вениона ждать, станет только хуже. — Я… - начинает она поэтому тихо, - Они… Никто не мертв. И Венион, вопреки ее ожиданиям, поощрительно кивает. — Да, я знаю. Еще? Делая этим только хуже. — Может… - тянет горничная робко, надеясь на всех существующих богов, - Может они были добры? И осторожно поднимает взгляд, наблюдая за тем, как улыбается перед ней Венион. А после, слушая его смешок, только с ужасом вздрагивает — ошиблась. — Они были добры… - смеется колокольчиком Венион, наконец оставляя горничную в покое, пока отворачивается от нее, - Добры! Боги, что за святая простота… Горничная, вслушиваясь с отзвук легкого смеха, только сильнее сжимает узкие плечи, неспособная обратить свое медленно утекающее внимание на свои же несчастные губы, что отчаянно прокусывались зубами. Конечно же она назвала себя идиоткой; но что вообще могла сделать несчастная горничная перед молодым господином Стэном? Когда хозяин желает видеть тебя жалким, разве есть способ им не быть? — Дура! - кричит Венион вдруг, оборачиваясь, и не пропускает то, как мелко начинает горничная дрожать. Но не прекращает, - Если бы они были так добры, стали бы они вообще похищать дракона?! Черт возьми, лучше бы ты сразу сказала, что мне самому и стоило оставить им дракона, чтобы они хоть пещеру мне оставили! Не плачь..! А благодари дьявола за то, что еще осталась живой, будучи такой тупой! Горничная только шмыгает носом. — Господи, добры..! - Венион нетерпеливо проходится по лицу, - Будь они так добры— Взгляни на меня. Взгляни на меня и ответь: раз уж на то пошло, будь они так добры, то стали бы они красть этого дракона? А? Или они таким образом избавляют меня от невыносимой ноши, о которой я не догадываюсь? О боже, какое милосердие! Горничная, теперь уже аккуратно проходясь пальцами по щекам, только глотает слезы. — Прекрати лить эти мерзкие крокодильи слезы. Скройся. Избавь меня от своего лица! И горничная, послушно закрыв лицо руками, все таки рыдает, наконец, убегая. Венион же, смотря ей вслед, только выдыхает чуть запыханно. А после цокает, поворачиваясь к остальным. Проводит холодным взглядом по каждому из них медленно, неспеша, не позволяя вытечь и капле чужой реакции и смакуя на языке тягучесть тяжелой для других осознанности — он знает. Он знает, он видит, и, если продолжат раздражать, терпеть не собирается. Как же Оливия была хорошая, позволяя ему спокойно проводить дни. Потому что благодаря ней он только слушал вечерние отчеты, будто сказки, позволяя твориться вне его видимости черт знает, чему — Оливия в подробности не вдавалась, а он никогда не спрашивал. Да и зачем? — все это были проблемами какого-то Вениона Стэна, в чью жизнь он не планировал вдаваться. Только кивал Оливии, когда она обещала разобраться, и старательно делал вид, что ничего не замечает. Как, например, того, как сахарно тянула горничная губами, вперед чуть поддаваясь перед главной лакейшей. Он тогда только отвернулся — ведь ему только показалось, верно? И потому, что это, опять же, не его дело. Не должно было быть. Но сейчас Майлз так, как никогда осознает — за все действительно придется отвечать именно ему. Поэтому он начинает с наглых слуг, к которым, право слово, не имеет никакой обиды — просто, сука, не лезьте к нему. Что вообще может быть проще? И не может не ухмыляться, замечая, как смущенно они начинают на месте ерзать. — Понять только одного не могу, - тянет после Венион простодушно и убирает пару прядей с лица за ушко, - Мои сестра и брат вроде умнейшие люди. Так как же они выбрали таких идиотов? Они так пытаются меня оскорбить? Ведь не могут же они обе допустить такую ошибку, верно? Или могут? Смешок. — Все-таки близнецы вроде как имеют тенденцию повторять друг за дружком. И некоторые, будто крысы, опущенные в кипяток, начинают ерзать еще чуть-чуть. Не так-то просто понять, как обстоят дела в чужом доме, особенно если этот дом внезапно становится твоим. Но у Майлза немного получается. Один старший брат, один младший и две младшие сестры. И все, кроме старшего, внезапно оскорбились фактом, что дракона покупать поручили именно ему. Как забавно, иметь сиблингов всегда так весело? Майлз не может сказать наверняка — в конце концов, он никогда не имел даже одного. Но зато уверен в том, как радостно те хлопнут в ладоши, стоит им только услышать о сегодняшнем. Именно поэтому в этой комнате нет ни одного безопасного человека. И хотя ему немного жаль слуг виконтства, ничто не мешает ему продолжить — всё равно уже кричать не на них; да и каждый наверняка хотя бы раз становился свидетелем чьих-то наказаний, разве нет? — Разве я не прав? - вопрос сопровождается улыбкой, которую обычно обращали бы к друзьям, не будь она такой необъяснимо искривленной. А после получает в ответ лишь смиренное молчание, за что голос только снова повышается, - Я задал вопрос или нет?! И в ответ лишь пара смелейших что-то с трудом различимое произносят, позволяя остальным молча кивать. — Идиоты, - продолжает все равно Майлз, - Вы все. Все до единого. И я тоже, раз доверял! Раз вообще на что-то надеялся. — Вам тоже кажется, что я должен быть благодарен за выживших? - слуги отчаянно качают головой, - Хватит врать! А знаете почему я не должен быть благодарным? Знаете? Хотите, расскажу? А потому, что на деле это и не милосердие вовсе. Оставленные жизни — только кинутая мне в лицо пыль! Оскорбление! Издевательство! Они говорят мне: Взгляни же, Венион, как ты слаб, - и молодой господин вскидывает руки, - Мне даже людей убивать не надо, чтобы украсть этого чертового дракона! Взгляни как ты слаб, глуп и бессилен, и какие же бесполезные тебя окружают люди! Вот, что это значит, а не ебанное милосердие! Да подохни хотя бы один из вас — и то было бы больше пользы! Ярость душит, вскруживает голову, забирая всякие остатки сознания. Оно способно только сжигать и сгорать, лишая всякой мысли, и Майлз, до тошноты сытый собственным страхом, только поддается соблазну. — О Боги..! - смеется он после, вскидывая голову, - В этом доме лишь одна единственная мозговая клетка, и даже она — спит! А после, наконец, закончив, только способен поджимать от горечи губы, устало кидая свое тело на кресло. Поддается вперед, прикрывая лицо руками и жажда, безумно жажда только одного — исчезнуть. И именно в этот момент, будто того и дожидаясь, прибегает всего недавно убежавший слуга. — В-виконт! Венион только бессильно поднимает лицо. — Он очнулся! Как же, мать его, вовремя.

___

Нео, вновь сидящий на том самом стуле, чувствует себя чертовски неуютно — ерзает, чуть наклоняясь из стороны в сторону. Не знает ни куда деть руки, ни куда смотреть — поэтому только прячет руки на коленях, сцепляя, и глядит вниз. Лишь на мгновение он успокаивается, спрашивая у отца о его здоровье. — В порядке. Не помер — уже есть чему радоваться, - произносит виконт, выдыхая утомленно. Быть прикованным к кровати мало кому придется по душе, отчего виконт только глядит на сына, вместо этого спрашивая, - Лучше скажи — что с твоим-то лицом? С кем ты тут умудрился подраться? — А? Лицо? - касается Нео невольно щеки, - А, это— Но не успевает, обреченный быть перебитым шумом открывающихся дверей, что впускают в комнату молодого господина из маркизата. Венион сразу же здоровается, и, не теряя минуты, вежливо просит всех остальных выйти: — Я хочу поговорить с виконтом наедине, если вы все не против. И Нео, взволнованный взгляд которого Венион не замечает, только кивнуть способен, после послушно уходя с лекарем за дверь. Венион сразу же садится еще на теплый стул, переводя взгляд на терпеливо ожидающего его дальнейших слов виконта, и, скрещивая ноги, с удовольствием готов это ожидание оправдать. — Полагаю, Вы уже слышали о том, что приключилось. У виконта в ответ с уст звучит легкий смешок. — Молодой господин, неужели Вы даже не справитесь о здоровье этого старика? — Вам едва ли больше сорока, Виконт, - говорит Венион нетерпеливо, - И я вижу что Вы живы — и слава богу. Виконт в ответ лишь со смешком произносит протяжное "да уж". И Венион невольно признает, что предпочитает видеть этого человека без той раздражающей личины. Как, наверное, любого другого человека. Впрочем, жаль, что для этого требовалось через снотворное приковать человека к кровати: виконт, даже обладая крепким телом, будучи укрытый одеялом и побледневший, кажется слишком слабым. Надо быстрее заканчивать. — Юлить перед Вами не буду, - Венион чуть откидывается назад, не случайно смотря на виконта сверху вниз, - В случившемся есть Ваша вина и выгораживать Вас перед маркизом я не стану. И сомневаюсь, что дальнейшее сотрудничество будет теперь возможно. — Я это и сам прекрасно осознаю, - выдыхает виконт, отворачиваясь. — ... Но это, возможно, и к лучшему. Раз уж маркиз Стэн последний человек, с кем стоит иметь дело. Виконт, всего миг назад казавшийся усталым и слабым, удивленно оглядывается на Вениона. А после щурится, внимательно, будто пытаясь что-то разглядеть. — А твой отец догадывается, что ты о нем так думаешь? И улыбается, почти скалясь. Венион, улавливая в этом тихую угрозу, хмурит брови, раздраженно искажая лицо. — А тебе-то какое дело? — Какой грубиян... - у виконта лицо смягчается, пока он отводит взгляд, будто улыбаясь над детской шалостью, - Мне всегда казалось, что Вы особенно похожи на отца. Но, видимо, я ошибался. — Старикам привычно ошибаться, - кивает Венион. — Действительно грубиян. Виконт после откидывается на подушки, выдыхая, и Венион больше не чувствует в теле напротив ни напряжения, ни угрозы. И когда виконт спрашивает, а закончил ли молодой господин Стэн, Венион, на мгновение замолчавший, только поднимает на него серьезный взгляд. — Молодой господин Венион? — А маркиз... - произносит Венион вместо ответа, - Он ведь может..? Теперь замолкает уже виконт, смотря прямо на него. И Венион, невольно напрягшийся, чувствует тишину кончиком своей кожи. Чувствует, пока виконт внезапно не издает смешок, убирая этим всякое напряжение. А после сообщает, что детей это не касается. Вениону на такое остается только фыркнуть. — Поправляйтесь. А после уходить, потом, впрочем, останавливаясь в последний миг — будто что-то забыл сказать. — Если честно, - безразлично начинает Венион, - Вы мне не нравитесь. Виконт вопросительно изгибает бровь. — Но раз уж Вы являетесь отцом моего друга, то постарайтесь о нем позаботиться. — ...Вы говорите о Нео? — А что, у Вас есть другие дети? И, не дожидаясь ответа, уходит. Выходя за дверь Венион чуть треплет себя по затылку, чеша по светлым локонам, а после вяло поднимает взгляд на ожидавшегося его Нео, задумчиво стоящего у противоположной стены. Но молодой виконт, стоит дверям закрыться, отрывает взгляд от пола, поднимая — и замечает, наконец, Вениона. — Молодой господин Венион! - отрывается Нео от стены, подходя ближе, - Я— Венион, прекрасно догадываясь, что сейчас последует, только готов только застонать и закатить глаза. Но вместо этого поднимает перед Нео руку, останавливая. — Молодой господин... — Давай не будем, Нео. Мне в любом случае не стоило— — И всё равно! - поднимает Нео голос, после сразу смущенно делая шаг назад, - Я имею в виду, я не хотел... Венион же, в этот раз не шлепнувший от испуга, только вздрагивает. И не может не думать, что они с Нео, в чем-то, возможно, похожи — конечно, эта мысль ему особой радости не приносит. Только вынуждает тянуть одним углом губ, отводя взгляд. Хотелось бы всё это побыстрей закончить. — Нео, - вздыхает Венион, не способный произносить лишних титулов, - Мы оба виноваты, поэтому лучше на том и кончим. Молодой господин Нео от его предложения довольством не светится, только хмуро сверля пол. Но и Вениону сейчас не до спокойствия его мятежной души — он устал, он хочет спать, а еще больше не хочет о чем-либо больше париться. Слуги и команды отняли у него слишком много сил. — И... - Нео, ловя голос, печально поднимает глаза, - Обещание сдержать у меня тоже не получится. А наблюдая за виноватым выражением, — не таким, как тогда, но все же, — не может не чувствовать горечи. — Вам никогда и не надо было. — Да все равно, - машет Венион рукой, после разминая лоб, - Жаль конечно, но нам теперь надо как можно раньше уезжать, поэтому... Стой. Зачем ты все еще держишь эту перчатку? — А? - Нео, замечая взгляд Вениона к его руке, невольно раскрывает ладонь, - Эту? Венион после поднимает на его взгляд, спрашивающий "и зачем?", будто перчатка в руках Нео была каким-то дешевым фантиком. Нео от этого только снова сжимает перчатку, после молча ее протягивая. Венион любезно протянутую руку от себя мягко отталкивает. — Надень ее. Что? Венион его немного вопроса будто не замечает, добавляя, что перчатка правая. А после терпеливо наблюдает, не оставляя Нео выбора, кроме как действительно надеть перчатку. И сделать это осторожно и аккуратно, как если бы перчатка была из тонкой материи — на это Венион только нетерпеливо спрашивает, чего Нео так боится. А стоит Нео перчатку надеть и растеряться, - она все же была мала, - молодой господин Венион только опускает спокойно лицо, пряча за рукой и дергая плечами. Потом, конечно, снова выпрямляется. — А теперь попробуй укусить себя за палец. ...Чего ты на меня-то смотришь? Попробуй говорю. Раз молчаливые вопросы остаются проигнорированы, Нео только молча подносит заперчатанную руку к лицу, после медленно кусая кончик большого пальца. Ощущая, впрочем, на языке только сухую поверхность тонкого материала. — Ну как? — ...Странно, - искренне признается Нео. — Но ногти ты так себе точно не прокусишь, - заключает Венион, - Купи себе перчатки, Нео, раз их носить можно, - а после, дружелюбно хлопая молодого виконта по плечу, добавляет, - Ладно, я пошел. И уходить собирается. — А, а, а что с..? И вынуждает Вениона обернуться. — С этой? - палец указывает на надетую перчатку, - Не знаю, выбрось куда-нибудь. Нео же, смотря уходящему молодому господину Вениону вслед, вспоминает того ребенка, которого встретил на балу. Ребенка, который был младше него, имея при себе ту уверенность и надменность, о которой Нео даже не мечтал. И то, как после этот ребенок, найдя его где-то далеко в саду, легко сказал ему: "Чего же ты тут сидишь, прячась и плача как жалкий щеночек?"

___

Майлз, вновь оказываясь на дорожке коридоров этого особняка, только заинтересованно оглядывается по сторонам — кажется, даже он начинает уже их различать. Хотя предпочел бы уйти отсюда раньше, прежде чем он все же успеет запомнить каждую проклятую комнату этого места. Поэтому он просто переводит взгляд на спину замолчавшего Андерсена, шедшего впереди — тот после сцены в гостиной только улыбается смущенно, но лишний раз болтать отказывается. Неплохо. Сейчас они идут к все еще спящей Оливии, и Майлз не может не думать о том, почему же она не проснулась. Но еще больше думал он о том, почему же Оливия вообще стала жертвой. И то, что ответ постепенно напрашивается сам собой, почти дразня ему кончик языка, только вынуждает Майлза грустно хмыкнуть. Да. Кажется, он знает — почему. От этого он не может не вспомнить о разговоре с виконтом — и о маркизе соответственно. И о том, какие же сюрпризы этот старый хер может ему приготовить. На самом деле Майлз даже немного рад, что все это приключилось: и взрыв, и “похищение”, - боже, пусть дракон все еще находится там, - и даже шумиха со слугами, потому что некоторые из них уже давно действовали на нервы. В конце концов, это дало повод чуть пошуметь и не придумывать для этого каких-либо оправданий. Но вот наказание, которое может последовать за потерю дракона… Ведь Венион уже обещал больше не лажать. И Майлз не хочет никому признавать, ни даже самому себе, но, кажется, он чуть побаивается наказания. Ибо только сам дьявол знает, что ждать от человека, который любил наблюдал за голодными играми своих детей как за вечерним футболом в телике. Впрочем, и Майлз не может не думать об этом с грустной ухмылкой, не плевать ли? “Хей, - обращается он сразу к тому непонятному придурку в своей голове, которого, возможно, стоило бы опасаться больше чем далекого сейчас маркиза, - Что будет, если я внезапно умру? И в следующий миг Майлз резко останавливается, замирая — в голове на мгновение давит так, будто там о стенки черепа раскатываются целые грозы. От подобного пальцы лишь чуть давят в висок, продолжая путь — потому что Андерсен обеспокоенно оборачивается. И звучит, наконец, голос: — Начнешь заново. — Что за… - шипит Майлз сквозь боль, а после быстро качает лакею головой, мол, нет, ничего серьезного, продолжая уже мысленно, “Что ты имеешь в виду?” — Если тебе так хочется узнать, то что же мешает попробовать? - и голос вновь звучит голодной пустотой, жадно смотрящей прямо на тебя, готовая сожрать при первой же слабости, при первой же возможности. Вздрогнувший от этого Майлз способен только бесшумно вздыхать, продолжая путь. И, невольно, но цокнуть. “Ты в курсе, что ты тот еще засранец?“ — Только когда ты упрямишься. Майлз только с отвращением кривит лицо. "Не кати ко мне яйца. Это по-пидорски." — Хахаха… - смех этой кромешной пустоты гремит в голове разламывающейся от стихийных бедствий землей, и Майлз невольно сглатывает, - Какой забавный же смертный мне достался… "Звать других смертными тоже по-гейский, если ты не знал". На это, все такой же тяжелый, и все такой же надоедливый голос только пуще смеется. Майлз в ответ дергает бровью. "Знаешь что, если всё это время тебе просто нужна была дырка, чтобы присунуть себе хуй, то позволь сказать — выбрал ты не тог— Ох. Я понял. Ты девственник". — Что? "Ты девственник, - не может не лыбиться своей мысли Майлз, - Который все еще бесится с этого, верно? Типа, я вознесся на небеса девственником, не успев правильно потратить свое время на земле, поэтому я чертовски злой, сексуально неудовлетворенный и совершенно опозоренный, так что собираюсь взять и сделать это проблемой для всех остальных, я прав?" — Невоспитанный мелкий сопляк. "Только догадался, ха? Лох. И ты не отриц—" — Нгх.. - Венион резко хватается за голову, чуть качнувшись. "Не отрицаешь..." — Черт подери, - шипит Венион, - Каждый раз голова болит из-за тебя. Не болтай со мной. Отчего подошедший снова Андерсен с обеспокоенным лицом только пуще прежнего теряется, замирая. "Но я ведь и не говорил ничего?"

___

Когда Оливия наконец открывает глаза, первое, что она видит: нет, не потолок — размытая тень, что блокирует взгляд, не позволяя ей увидеть потолок. Затем, будто догадываясь о ее пробуждении, тень отнимается от лица, — и Оливия понимает, что то были тонкими пальцами замотанной ладони. — Оливия… И она медленно поворачивает голову на свое тихо произнесенное знакомым голосом имя, встречаясь взглядом с чуть растрепанным и уставшим, но все еще улыбающимся молодым господином. — Молод— Но Майлз перебивает ее тихим "тшш", мягко хлопая ее по оставленной на кровати руке, признаваясь чуть хриплым голосом, что "и так знает". Майлз знает, что если позволить Оливии говорить — она прямо сейчас готова начать молить о прощении, признаваясь во всех грехах, а потом даже и на колени сядет, решив, что недостаточно, и это несмотря на слабое после отравления тело. Поэтому он ей говорить не позволяет, сообщая, что вины ее тут нет. — Все равно обещавшим позаботиться о тебе был я. И, как видишь, я облажался. Поэтому не извиняйся, - говорит он, отодвигаясь. — Молодой господин… — Не думай об этом сейчас. Давай потом. Потом извинимся если надо. Оливия, все равно не убежденная, лишь тихо вздыхает и поворачивает голову обратно. Чувство того, что любых возможных извинений будет недостаточно, лишь усиливается. Потому что сама мысль о том, что могло приключиться пока она спала, — да, Венион не выглядит слишком обеспокоенным, поэтому все, кажется, завершилось не так плохо, — вынуждает с сожалением жмурить глаза. “Она не должна была…” — но эта фраза только сковывает ее цепями. И душит, потому что все равно попалась. И ей несравненно повезло, что в чае, который был ею аккуратно проверен подаренным когда-то изящным серебряным ожерельем, оказался не смертельный яд. И тот, кто этот чай ей предложил... Лакей, прилежно стоящий у двери, ее взгляд ловит сразу. Ловит, только и успевая, что виновато улыбнуться. Но Оливия на это никак не реагирует, молча переводя взгляд на сидящего перед ней Вениона. А Майлз, это замечая, только снова блокирует ей свет, прикрывая глаза почему-то перевязанной рукой. Когда-то терпкий запах крови ловится обаянием почти сразу. — Отдыхай. И Оливия тихо, против воли, с крошечным и трепетным страхом вздыхает — он знает. Майлз же, наблюдая, как Оливия невольно напрягается, только издает тихий смешок. После же опирается на колени, не спеша на ноги поднимаясь. И, кивнув напоследок, молча направляется к дверям. Лакей, все время, что они провели в комнате, только молча стоит у дверей — Майлз понятия не имеет, что же так его заткнуло, но бесконечно этому благодарен. Поэтому, когда Андерсен, замечая его приближение, начинает широко улыбаться — Майлз не жалуется. Даже хлопает того по плечу, стоило подойти поближе. — Пойдем. И оборачивается прямо перед уходом, сквозь легкую сонливость произнося: — Не беспокойся ни о чем, - Оливия сразу же поднимает на него обеспокоенный взгляд, - Просто отдыхай, хорошо? Уже завтра нам надо будет уезжать — так что постарайся набраться сил. Оливия, старательно успокаивая бешено бьющееся сердце, только как можно спокойней кивает. А после наблюдает за тем, как Майлз, все также в сопровождении лакея, тихо покидает комнату. В комнате, кажется, будто никого и не бывало. Венион выходя за дверь сразу просит лакея найти комнату — чтобы немного перевести дух. Андерсен, конечно же, соглашается, после предоставляя ему никем не занятую спальню для гостей. Которую, кажется, вообще не использовали ни разу. Но раз уж не было пыли, - Венион осторожно проводит пальцем по поверхности стола, прежде чем сесть на кресло, - он не жалуется. Только выдыхает с шумом, поднимая взгляд вверх к потолку, и ловит на себе сочувствующий взгляд подошедшего лакея. — Как же я устал. Венион осторожно массирует себе шею, чуть вращая головой. — Но Вы все еще хорошо справились. Молодой господин в ответ на комплимент только прикрывает несчастно глаза — стоит только вспомнить, чем он занимался сразу после пробуждения, все это едва ли вызывает в нем приятных чувств. Но он все равно поднимает взгляд на лакея, слабо улыбаясь в ответ. — Очень на это надеюсь. И на мгновение замолкает, взглядом цепляясь за пустоту. — Всё это произошло так неожиданно… - начинает молодой господин Венион после, и Андерсен только внимает, стоя у кресла, - М-м… Я уже начинал думать, что свихнуться и того легче. Просто, они ведь даже виконта усыпить умудрились, представляешь? Лакей, слушая, только понимающе кивает, не способный скрывать довольную улыбку — какому бы слуге не понравилось доверие своего господина? — А потом еще и эти… Никакой от них всех пользы, только мешаться и умеют. И даже Оливия… Не представляю, как бы я из всего этого вылезал, не окажись тебя под рукой, - и Венион здоровой рукой раздраженно откидывает челку назад. — Ах, молодой господин! Я ведь всего лишь выполнял свою работу! — Ну конечно, так вы и должны говорить, - возмущается он почти по-детски, опираясь щекой на руку - А учитывая, как я на тебя накричал… И Венион на заверения о том, что все в порядке, только качает недовольно головой. В конце концов, ему ведь не хотелось никому грубить — даже оправдаться не попытается. Поэтому всполошившемуся рядом лакею молодой господин Венион только чуть улыбается самыми уголками губ, вместо отрицаний произнося: — Спасибо. После наблюдая то, как теряется этот лакей-болтун. — Хех, действительно, - и Андерсен заинтересованно глядит на Вениона, готовый внимать. Венион от этого только шире улыбается, - Не будь тебя рядом, я и впрямь не могу представить, что бы произошло. Андерсен только фальшиво кашляет в смущении. — Знаешь, - произносит после Венион, - Я все думал об этом… Обо всем, что произошло. Выслушаешь ведь, да? Спасибо. Так вот: мне все было интересно, зачем они все сделали вот так. Как бы, ну отравили они виконта — это я понимаю. Но зачем Оливию? Она же совсем ничего не решает! Просто, видишь ли, отрави они меня — я бы понял. А Нео сам по себе бесполезен — что спящим, что бодрячком особой пользы не имеет. Но Оливию-то зачем? — Может… — А потом я понял! - и Венион стучит кулачком по раненной ладони, - Она ведь моя правая рука! Без нее, я, увы, бесполезен. И Венион снова вздыхает опечаленно, но не долго. — Именно поэтому то, что рядом со мной оказался такой умелый слуга — та еще удача, понимаешь? - обращается он к Андерсену, не скрывая благодарности, - В конце концов, твое появление эти люди совсем не смогли предвидеть. И Венион, все также тепло улыбающийся Андерсену, совсем, впрочем, не реагирует на выражение лица последнего. Тот, хоть и молчит, все равно не переставал улыбаться — все также приятно и мягко, что так шло его лицу. Но пусто. И улыбка совсем не доходит глаз — те смотрят прямо на Вениона, хотя казалось уж, что смотрят сквозь него. Почти стеклянные. Венион этого будто и не замечает, вместо этого спрашивая с детским азартом: — Хочешь, расскажу секрет? Лишенный своей энергичной задорности, Андерсен внимательно смотрит в полные тепла и озорства глаза Вениона. Да и улыбался он также — довольным котенком, которому подали молока. Поэтому Андерсен только произносит “Конечно, молодой господин“, а наблюдая, как ребячливо Венион манит к себе пальцем, послушно опускается. И слышит шепот, лукавый, обращенный к только его ушам: — Вам ни за что, никак и никогда не найти дракона. И теряет улыбку окончательно. Венион после довольно откидывается обратно, наблюдая за замершим перед ним лакеем, который даже не пытается подняться. — Знаешь, - простодушно начинает он, готовый будто погоду обсуждать, - А я ведь совсем не вру, когда говорю, что ты был мне полезен. Венион, разглядывая холодный профиль лакея, только галстук ему пытается подправить, который от его касаний скорее уж развязывается. Что же, Андерсен был прав — он в этом совсем ничего не смыслит. — Ох, ты так напрягся, - хлопает Венион мягко по чужой спине и не может не заметить то, как Андерсен только сильнее напрягается, сжимая убранные назад руки, - Не надо, Андерс, ты ведь все-таки столько работал. Стоит расслабиться. Андерсен не может не слышать чужой смешок. — Мне теперь даже интересно, а попробуешь ли ты теперь убежать. И Венион придвигается поближе. — Но ты ведь не станешь, верно? Хватает за развязанный галстук, тяня к себе, — лакей не сопротивляется, позволяя себе наклониться еще ближе, — и вновь шепчет. — Ты так старался мне угодить, что если я тебя так просто отпущу, то почувствую себя бесконечно виноватым. Я должен хорошенько отплатить тебе за службу, Андерс, а посему должен использовать тебя еще лучше, согласен? Лакей молчит. — Можешь говорить. — Конечно, молодой господин. — Замечательно! - отпускает галстук Венион, мягко хлопая по чужой щеке, - Ты отлично выучил свой первый урок. И нажимает на плечо, мягко от себя отталкивая, позволяя бедному лакею, наконец, подняться. Тот после молча опускает взгляд на пол. Венион же, не наблюдая на чужом лице и тени эмоции, только энергично поднимается с кресла, после с шумом потягиваясь. — Кажется, нам пора спать, - за окном, как и прежде, ничего не заметно, - Сегодня такая красивая ночь, а мы вынуждены идти спать. Печально, не правда ли? Лакей, замечая обращенный на себя взгляд, только молча кивает. — Да, ты прав. Нам все еще стоит отдохнуть, - довольно кивает Венион, - Ну что же, пойдем?

___

Утром чистое небо вновь наполняется красками, благодаря еще не до конца явившемуся солнцу приобрета светлую голубизну. Но вместе с тем утро приносит прохладу, что игриво пробирается под одежду, вызывая почти приятную дрожь. Венион от этого закутывается в пальто чуть теснее, вспоминая, что у них сейчас поздняя осень — начало недолгого ноября. Впрочем, его утренний холод беспокоил не больше, чем звучавшие прямо над ухом извинения — Нео, вызвавшийся его сопровождать, повторял свою шарманку весь до кареты путь. — Да хватит с тебя, Нео! Такими темпами ты можешь уже в святые записываться, - хмурится Венион и слышит в ответ только жалобный скулеж, - Лучше позаботься об отце. — А? Венион, наконец, оборачивается, теперь даже улыбаясь. — Первое время ему точно понадобится пара лишних рук. И подмигивает. Нео, сначала по-глупому растерянный, после живо кивает, соглашаясь — намека все же понял. Венион от такой юной трогательности только хмыкает, собираясь подняться, но вместо этого замирает. — Молодой господин Венион. — Ну что еще? - оборачивается Венион, впрочем, звуча отнюдь не злобно. И у Нео, смотря на человека перед собой, на языке расцветает целый бутон вопросов. Но понимание того, что от него лишь отмахнуться — ведь вопросы глупые и бесполезные — вынуждает его лишь смиренно улыбнуться, произнося совсем другое: — Я обязательно научусь делать то, что хочу. Венион в ответ лишь фыркает, после поднимаясь в карету.

___

Майлз, в спальне какой-то гостиницы располагаясь, только лениво откидывается на диван, и бросает взгляд на расположенные перед ним документы — документы о семействе Хенитус, что он еще вчера вежливо попросил ему предоставить. И вот — он их, наконец, получает. Венион, приподнимаясь, забирает бумаги себе. — Всего четыре страниц? Еще и неполные? - с неверием произносит он, быстро проходясь по документам. — Да, - отвечает прилежно стоящий рядом Андерс, - Увы, это довольно сложно найти хоть что-то, — особенно посреди ночи, — Но я очень постарался, раз уж меня об этом попросил сам молодой господин Венион. — Мм, понимаю, - вскользь отвечает Венион, невпечатленный. Вместо этого он внимательно вчитывается в текст, пока кидает в рот очередную виноградину. Дерут, граф; Вайолан, графиня… Ничего нового. Виноград, кстати, оказывается довольно неплох. Поэтому, прожевав первый, Венион кидает в рот сразу три, о чем почти сразу жалеет — непрожеванная виноградина попадает в горло, вынуждая Вениона подавиться, а после еще и закашлять, резко наклоняясь. — Молодой господин?! Андерс, по счастливой случайности стоявший рядом, сразу же опускается, хлопая по спине: и не будь Венион занят кашлем, он бы обязательно возмутился, мол, нельзя ли бить чуть помягче? Но о всех своих возмущениях Венион добровольно забывает, стоит ему выпить поданную тем же лакеем стакан воды. А после рукой вытирает мокрый подбородок, вновь глядя на разбросанные им же на пол бумаги. — Почему их двое?!