Все дело в Жатве

Их старый дом в дистрикте изнутри покрыт толстым слоем пыли. Через давно немытые окна в комнату почти не пробивается свет. Бобби сконфуженно крякает, почесывая затылок. Сдвигает в сторону груду грязных тарелок, обросших серыми хлопьями паутины. — Я это… Как тебя забрали на Игры, здесь почти не бывал. С ребятами в баре подвязался, у Гарта, к Руфусу ездил, — объясняет стыдливо и быстро добавляет: — Ты не думай, твоего кошака я не бросил. Джоди заходила, кормила. Он и сейчас где-нибудь неподалеку. Нашляется по кошкам и явится к ночи. Сэм в ответ только молча кивает и уходит в свою комнату, где с утра Жатвы не изменилось совсем ничего. Даже незаправленная постель все так же стоит. Он забирается в нее, не разуваясь, зарывается лицом в пахнущее сыростью и пылью белье и тихонько, чтобы не услышал оставшийся на кухне Бобби, воет. Не замечает, как слезы высыхают, и он, обессиленный, засыпает. Уже после заката Бобби притаскивает ему бутерброд, заставляет всеми правдами и неправдами съесть. Ворчит: — Балбес, я вез тебя через весь Панем сюда не для того, чтобы ты уморил себя голодом. Сделаешь так, и к твоему облезлому кошаку никто не подойдет, я клянусь. Так и сдохнет. Лютик и сам может найти себе пропитание, в конце концов, в дистрикте крыс едва ли не больше, чем людей. Но Сэм слушается почему-то. Медленно, не чувствуя вкуса, жует под монотонное бурчание Бобби: — Ты ведь, парень, в рубашке родился. А, может, мы оба. Кто б мог подумать, что твоя блажь — сойти с поезда в Шестом, чтобы навестить родных того мальчонки, Кевина Трена, так обернется. Да никто и подумать не мог, что повстанцы в Восьмом взорвут весь состав, мстя за гибель Адама и не зная, что тебя там уже нет. В конце концов, трибуты из года в год гибли на Играх, и в этом виновата только система… Сэм прекращает жевать. Он сжимает кулаки, видя перед собой лицо Миллигана и надежду, вспыхнувшую в наивных глазах в момент, когда мальчишка повелся на все вранье, что навешал ему на уши Сэм Винчестер, и поверил, что останется жив. Он поверил. А Сэм Винчестер — не больше, чем бездушный хладнокровный убийца, не лучше, чем тварь Кастиэль. — Черт, прости, я не должен был про это… Вот, лучше чай на травах возьми. Я тут добавил особый сбор — от простуды, — шелестит Бобби Сингер. Сэм механически отпивает. Вкуса снова нет. Впрочем, кажется, он различает нотки чего-то спиртного. И пусть. Сам не замечает, как опять засыпает. Ночью просыпается от невыносимого жара, а еще мешает спать громкий звук. Сбоку к нему прижимается мохнатая страшно грязная тушка, что урчит, аж вибрирует, и тычется лбом Сэму в плечо. — Вот я и вернулся, приятель. Прости, меня задержали, — сипит непослушным голосом Сэм и зарывается пальцами в шерсть, что свалялась клоками, а еще в ней застряли какие-то ветки, репьи. На левом боку — прореха, как будто кот с кем-то дрался. Лунный свет с трудом пробивается через стекло, ложится полосами на кровать. В этих оттенках глаза Лютика переливаются потусторонним, неестественным светом. Это жутко, но Сэму становится легче. А еще так хорошо чувствовать рядом тепло. Ныряя в очередной кошмар без конца и начала, он видит, что кот вовсе не спит. Кот на страже — охраняет друга от призраков ночи. Удивительно, но в эту ночь демоны больше к нему не приходят. * Утром, когда он выходит из комнаты, у плиты колдует та самая Джоди — подружка Бобби или что-то вроде того. Заглядывает Гарт, притащивший буханку теплого хлеба, и Джоди под одобрительный кивок Бобби приглашает его задержаться на чай. Аромат свежей выпечки (или сам пекарь) напоминают про деньрожденный пирог, и горло перетягивает стальной проволокой, дышать становится все сложнее, и Сэм, извинившись, сбегает на улицу. Еще нет и полудня, но уже так сильно печет, что воздух больше напоминает вязкий сироп, липнущий к коже. Из-за двери он слышит взволнованные голоса. Кажется, Гарт уверен, что сделал что-то не то. Бобби отвечает на это, что "мальчику нужно чуть больше времени". Всего-то все чертово время этой несчастной планеты. Звонит телефон, и Сэм замирает, он весь превращается в слух, боясь пропустить хотя бы один звук, потому что вдруг Дин решил проверить, как они добрались. Но это всего-навсего Руфус решил позвать Бобби на очередную рыбалку или на охоту на пум. Разочарование топит его с головой, и он совсем не хочет чувствовать боли. Когда возвращается в дом, Джоди ставит перед ним тарелку с омлетом, в нем помидоры и настоящий бекон. Ого, какая роскошь в отсталом дистрикте. — Победитель и члены его семьи не должны голодать, — с кривой улыбкой поясняет женщина. "А еще — брат нового президента", — не говорит никто из присутствующих в доме, но Сэм это слышит, будто они хором кричат. Тоска дерет изнутри когтями до крови. Зачем-то вспоминается бедная Руби, настоящее тело которой так и не нашли. По крайней мере, Капитолий признал, что на Арене Сэм убил двойника-переродка, и претензий от семьи не последует. Только вот ему все равно. * — Погода чудесная, тебе надо бы выйти из дома. Сходи на охоту, подстрели оленя на ужин. Продуктов у нас, конечно, полно, но нет ничего лучше стейка из свежего мяса, которое еще утром бегало, дышало, жило, испражнялось, — говорит ему Джоди через несколько месяцев утром на кухне, поджаривая панкейки на потрескивающей сковороде. Лютик, сопровождающий Сэма, как верный пес, шипит у него под ногами. Сэм думает, как так получилось, что у них с Бобби она бывает чаще, чем у себя дома? Она вообще хоть ненадолго уходит? Или живет тут все эти месяцы? Впрочем, плевать. Он садится к камину и смотрит на груду холодной золы. Принимает у нее кружку горячего кофе. Говорит ей: — У меня нет лука. Лук остался где-то в Капитолии. Его сорвали с плеча, когда Кастиэль, харкая кровью, рухнул, и охрана накинулась на Винчестера со всех сторон. Здесь тоже где-то был лук. Но за прошедшее время он наверняка пришел в негодность — рассохся, а тетива истончилась или обвисла. — Мне кажется, я видела его в кабинете Бобби, — признается она, выключая плиту и вытирая руки полотенцем. Когда Джоди куда-то уходит — может быть, к себе домой или на рынок, Сэм отправляется в кабинет, где Бобби обычно работает со старыми книгами. Сейчас его нет, здесь темно из-за запертых ставен. Пахнет сухими страницами, яблоками и имбирным печеньем, а еще крепким виски, стаканчик-другой которого старик любит пропустить в одиночестве, сидя здесь в тишине. Лук лежит на низком столике поверх стопок книг, здесь же — старая куртка Дина, в которой Сэм уезжал в Капитолий и уходил на Арену. Поверх нее — амулет. Тот самый, благодаря которому все получилось. Сэм надевает куртку, тянет пальцы к металлической рогатой башке, кажется, даже ощущает прохладу, исходящую от нее. Но не касается. А потом засыпает в комнате Дина, в которую не заходил с момента своего возвращения. Ему снится Адам, вместо глаз у него клубится липкая тьма. Из раскрытого рта выползают толстые черви, качающие слепыми головами и разевающие зубастые рты. Их шипение не сливается в речь, но почему-то Сэм понимает каждое слово: "Я просто хотел жить, Сэм. А ты убил меня, ты меня обманул. Вероломно…" Рядом с ним из-под земли выкарабкивается полусгнивший Джейк Талли, он хохочет и тянет за руку снизу ту, что звала себя Руби. Они хватают Сэма за пояс и кружат, и тянут к себе, сжимая все крепче. Дышать почти невозможно. Он падает на пол, когда просыпается. Больно ушибает локоть, бок и колено. В окно, которое кто-то когда-то отмыл дочиста (без Джоди не обошлось, как пить дать) заглядывает синюшная рожа луны, качающейся над облаками. Ему катастрофически нужно на воздух. Немедленно, вот прямо сейчас. И Сэм несется через темный дом, слыша только стук крови в ушах и ударяясь то бедром, то ступней о ножки стульев, столов и прочую попадающуюся под ноги мебель. Дин сидит на крыльце, спрятав в ладони лицо. И Сэм при виде его замирает, точно врезавшись в стену. Сердце бухает суматошно в груди. Кажется, он в момент ослеп и оглох. Или это все еще не закончился сон… Но фигура чуть расправляет плечи и пододвигается, освобождая место рядом с собой. — Ты вернулся, — говорит брату Сэм. — Мне сказали, что ты погиб, — произносит Дин, все еще глядя на свои руки. Пальцы он сцепил в замок, и костяшки побелели так сильно. — Повстанцы взорвали поезд. Я нашел их всех и убил. А потом… цели в жизни больше не стало. Он говорит это просто, не рисуясь, всего лишь констатируя факт. Сэм дрожит, представляя… Сам он превратился в тень, всего лишь считая, что больше не нужен, но если бы Дин Винчестер погиб… Никто в целом мире не смог бы выдумать для него более изысканной пытки. — Но ты сейчас здесь. Президент должен править страной. Или ты… в гости? Дин плохо выглядит. Исхудавший, весь в шрамах, с запавшим взглядом, где Сэм различает остатки безумия. А еще он видит там — надежду и жизнь, и огромное облегчение. Вдыхает стылый воздух лучшей ночи за последние годы. Лучшей, потому что это ведь Дин. Дин здесь, с ним. Дин рядом. — Президент теперь Кроули. Были выборы. Странно, что ты не знаешь. Сэм пожимает плечами. Не хочется объяснять, что жизнь потеряла смысл, что он вокруг себя ничего не видел, не слышал. — Как так получилось? Ты же был идеальным кандидатом. — Они действительно считали вас погибшими. Но почти сразу узнали, что с покушением вышла осечка. Когда я проснулся… Сэм хмурится, не понимая, и Дин начинает с начала. Рассказывает о том, что случилось с тех пор, как Сэм ушел на Арену. Про пытки Думы и ультиматум тирана. Про цирк с помолвкой, про Уриила и издевательства, которые Кастиэль уготовил на неслучившийся, к счастью, мальчишник. Про стертую память, которая начала возвращаться, как только Дин увидел на экране изображение брата. А потом события понеслись быстрей, чем сверхзвуковой поезд, курсирующий между Капитолием и провинциями. Возвращение Сэма, смерть Кастиэля, нежданная должность. Расследование преступлений. — Я должен был убедиться, что ты в безопасности. Тебя оправдали бы, и мы уехали бы вместе домой. Таков был план, Сэмми. Но я недооценил Артура Кетча. Он слишком хотел оставить меня президентом и править моими руками. В ночь, когда я разобрался с Уриилом… Сэм прикрывает глаза. Еще один шрам, который остался на душе брата рубцом. Еще один ужас, который тот никогда не забудет. — Я вернулся к себе. Последнее, что помню — адская жажда и запотевший графин на столе… Я спал четыре месяца. — Что-то было в воде, — не вопрос. — Да, как потом оказалось. Когда я проснулся, мне сказали про поезд и твою гибель. Я был слишком оглушен для того, чтобы разбираться в причинах такой долгой отключки. — И как все раскрылось? — Кроули. Как и всегда. Он был, разумеется, в курсе, но предпочитал молчать. Для нашего общего блага, как он утверждает. Не знаю, может, и врет. Это ведь Кроули. Но потом, кажется, он всерьез испугался, что я шагну с крыши или сделаю что-то еще, и признался… Дин замолкает и быстро-быстро моргает, пытается отвернуться, но Сэм тихо говорит брату: — Дин, теперь все хорошо, — и тянется первым. Дин со всхлипом его обнимает, прячет мокрое лицо на плече. Сэм гладит широкие дрожащие плечи. Сэм понимает, что и сам очень сильно дрожит. — Я просидел тут всю ночь, — признается Дин ему позже, так и не поднимая лица. — Боялся, что ты меня выставишь прочь, что опять ненавидишь. А мне ведь некуда больше идти. И смысла нет. Без тебя. — Я никогда бы не смог тебя ненавидеть, — говорит ему Сэм. Он поднимается и берет за руку брата, ведет его в темный дом. В их тихую гавань. * Сэм, почти не сомкнувший глаз до рассвета, всю ночь из-под ресниц наблюдающий за братом, спящим в его узкой и не очень удобной кровати, просыпается рано. Он идет в кабинет и берет лук. По пыльным улицам выбирается из еще не проснувшегося дистрикта через привычную дырку в заборе, уходит по тропинке вглубь леса. На тот самый пруд, где они с Дином в первый раз были вместе в тот знойный день, незаметно перетекший в прохладную ночь. Брат тогда шептал, что он пахнет рекой и дикой ежевикой, жарким огнем, а еще солью от слез. Сэм и не замечал свои слезы, потому что было так хорошо. Так запредельно-прекрасно. Блаженство. Сэм вспоминает, как где-то в этой же стороне Дин учил его — еще мелочь, — охоте. И у Сэма дрожала рука, он не хотел стрелять ни по воронам, ни по бурундукам или зайцам, ни по оленям — таким красивым и статным. Они ведь не виноваты, что людям больше ничего есть. Он даже плакал. А Дин обнимал его со спины и руками держал его руки. Дин шептал, как им гордится. Дин был всегда. По пути к пруду подстреливает пару кроликов. Наверное, из них выйдет неплохое рагу. На обратном пути им надо будет нарвать дикого лука. На берегу садится на траву, убирая добычу ближе к прохладной воде. Там же оставляет свой лук, а потом просто ждет. Дин приходит через пару часов — небритый и в мягкой домашней рубахе. Садится с ним рядом. Они долго смотрят на воду. Вместе так уютно молчать. Завтракают (или уже обедают?) пирогом с малиной и сладким картофелем, которые принес с собой Дин. Запивают холодным чаем. Когда солнце начинает сползать к горизонту и шипит, касаясь края перегревшейся за день воды, Дин нерешительно тянется к губам брата. Он жмурится и сжимается даже, опасаясь отказа. Сэм раскрывает губы навстречу и улыбается в поцелуй. И сам роняет брата в теплую траву. * А дальше они просто тихо живут вдвоем в своем доме. Бобби почти сразу после возвращения Дина перебрался на постоянное место жительства к Джоди. Кажется, они начинают готовиться к свадьбе. Иногда в гости к ним приезжает инкогнито президент. В такие дни Кроули с Дином часами сидят с бутылочкой чего-то покрепче в гостиной или на заднем дворе, на крыльце. Вспоминают былое. Он рассказал, кстати, что Кетч за свои преступления был сослан во Второй дистрикт тренировать их солдат. "Сам понимаешь, Бельчонок, я не мог казнить парня матери. Каким бы я сыном был после этого? К тому же он никого не убил. Действовал неправильно, признаю, но исключительно в интересах Панема. А армия нам все же нужна", — говорит президент виновато. На это Дин просто хмыкает и не отвечает. В конце концов, они пришли к тому, к чему так сильно стремились. Не это ли превыше всего? Сэм в дни подобных визитов хмурится тучей и, закинув на плечо верный лук, уходит на весь день на охоту. Возвращается только, когда кортеж незваного гостя скрывается за горизонтом. Дин подтрунивает над очевидной ревностью брата, но тот отмалчивается и, сдвинув брови, игнорирует каждую шутку, пока руки брата, губы брата, весь брат целиком не доказывают — его беспокойство излишне. Это не приторная счастливая сказка, конечно, и до сих пор кто-нибудь из них иногда просыпается ночью с криком, застревающим в горле. Но брат всегда рядом, чтобы успокоить его. Обнять, прижать к себе и целовать легонько глаза и плечи, макушку, пока последняя тень не уйдет. А еще иногда — все реже, но до сих пор часто — возникают моменты, когда Дин застывает, вцепившись пальцами в стену. Он белеет, как мел, и смотрит что-то, видное лишь ему у себя в голове. После таких приступов прошлое не желает возвращаться кусками. Сэм в такие моменты крепко держит его от начала и до конца, пока призраки не исчезнут, а тело не перестанет сотрясать страшная дрожь. Сэм ведет брата в кровать и накрывает их двоих одеялом. Сэм шепчет: — Все хорошо, Дин, я с тобой. И Дин отвечает: — Я люблю тебя, Сэмми. Это то, о чем я никогда не забуду. Конечно же, Сэм ему верит. Конечно же, Сэм не позволит забыть. КОНЕЦ