Вороны

Серая вязкая грязь монотонно чавкала под копытами коня, несущего по Королевскому тракту на юг закутанного в тяжелый шерстяной плащ седока. Если на Севере, удаляясь от Черного замка, конь резво бежал и цокал копытами по промерзшей дороге, то с продвижением в южные земли, погода, как и обстановка, менялась — вокруг постепенно теплело. Зима и снег остались далеко позади. В Речных землях на вторые сутки пути начал накрапывать дождь — монотонный и нудный. Часов через десять перешедший в ливень. Тракт почти сразу превратился в канаву, а поля по обе стороны от него — в унылые болота без конца и без края. Они воняли гнилой листвой, затхлой водой и мокрой землей, ставшей жижей. Склонившись к самой гриве коня, Сэм ехал вперед, не вглядываясь в печальный пейзаж, игнорируя редких встречных всадников или путников, объезжая постоялые дворы и таверны, руины сгоревших строений – из-за войны, шагающей по стране, ближе к югу таких попадалось все больше. Упрямо оставался в седле, пока сумерки не перетекали в черную ночь, и приходилось искать ночлег. Пытался избегать скопления людей, оставался ночевать на конюшне, посылая помощника конюха за одеялом и нехитрой едой, устраивался на груде сена в пустующем стойле… В путь отправлялся еще до того, как принимались орать петухи. Сэм спешил. Мир превратился в череду размазанных пятен, мелькающих по сторонам, да в серую ленту дороги, убегающую вперед, в горизонт, и теряющуюся за спиной в клубящихся комьях густого тумана. Лица мальчишек и конюших тоже стали пятном — все они не имели никакого значения. Пытался не замечать холод, проникший в его вены за Стеной. Да, Дин сумел вернуть его к жизни, остановил превращение. Вот только частичка Иного все еще сидела крепко внутри. Как зернышко, что проклюнется, как только позволят условия… В Староместе ему предстояло понять, как обернуть процесс вспять, как все исправить. Холод не заставлял Сэма дрожать или плотнее кутаться в плащ, стучать зубами. Он просто был. Сэм даже начал понемногу к нему привыкать, как привыкает человек к дыре во рту на месте когда-то крепкого зуба… Сэм перестал чувствовать голод и жажду. Возможно, в этом виноваты были слякоть и никак не стихающий дождь, от которого раскисли и сапоги, и отяжелевший втрое плащ, и штаны, неприятно липнущие к ногам. Два раза в день механически пережевывал вяленое мясо и куски черствеющего хлеба, пил воду из фляги — потому что так было нужно, чтобы сохранить силы. Но если вдруг забывал, совсем не чувствовал изменений. Постепенно и запахи стали стираться, будто растворялись в этом бесконечном потоке воды, что падал и падал с неба. Дождь смыл даже острое амбре мокрой шерсти и кислого пота — последний раз Сэм мылся еще в Черном замке, с тех пор прошло много дней. Лютый, кажется, чувствовал изменения в человеке. Уже у Трезубца начал нервно всхрапывать, то и дело вскидывался, косился назад. Сэм трепал коня по вымокшей гриве, гладил, шептал, успокаивая, на ухо: — Тише, мальчик, тише, все хорошо. Не волнуйся… Тот недоверчиво поглядывал на седока, но на время утешения хватало. Сэм опасался, что, если вдруг станет хуже, своенравная и строптивая зверюга просто сбросит его, стряхнет, как мусор в канаву, и рванет назад на Север, где каждый камень и куст, каждый ворон на ободранном кусте или кочке были родным и привычным пейзажем. Но с приближением к Королевской гавани апатия начала отступать. Сэм собрался. Все чаще они с Лютым сворачивали на неприметные лесные тропинки, заслышав далеко впереди на тракте королевский патруль. Саму столицу обходили по широкой дуге — не хватало попасться в лапы гвардейцам или охотящимся за наградой бандитам. То, что лже-королева посулила за его возвращение немалую цену, не стало для Сэма каким-то открытием. В Просторе, когда Королевская Гавань осталась далеко позади, Сэм стянул влажный плащ и, откинув с лица спутанные волосы, подставил лицо теплому солнцу. Здесь оно словно бы спустилось чуть ниже с неба, грело сильнее, но при этом не жгло. Он жмурился, полной грудью вдыхая одуряющий запах цветов. Голова плыла, как от хмеля, а внутри словно распускался цветок, возвращая в прошлое, в дни, когда все было легко и понятно. Когда они были совсем мальчишками и не подозревали — то, что они чувствуют прямо сейчас, и называется счастье. В этот раз Хайгарден — ослепительно белый и золотой в лучах солнца, тонущий в розах, остался в стороне от маршрута, но Сэм до сих пор помнил то лето, как будто оно было вчера… Отец привез их в Вышесад за несколько месяцев до того, как весь их мир треснул по швам. Тогда навестить Хранителя Юга для решения пары спорных вопросов Джона Винчестера кое-как упросил Нед Старк. После Восстания Баратеона заманить Хранителя Севера южнее Перешейка было практически невозможно. Поэтому в путь отправился его лучший друг и ближайший соратник, практически соправитель. Тот прихватил с собой сыновей, ни разу в жизни не видевших толком настоящего Лета. В Хайгардене их встретили как самых лучших друзей. Правда, Дин скептически взирал на великолепие замка, плевался от лимонных пирожных, которые подавали за трапезой на десерт и закатывал глаза при одном только взгляде на наследника лорда Тирелла, несмотря на юный возраст уже прозванного Рыцарем Цветов. Юный Лорас — ухоженный и надушенный, учтивый и сладкоголосый, неизменно его раздражал. — Ишь, какой цветочек, — презрительно скривился он как-то, когда Лорас в очередной раз демонстративно поправил плащ, даже не испачканный пылью. Несмотря на все попытки юного лорда подружиться, Дин находил отговорки, а потом сбегал к стражникам в караульную или бродил по замковым стенам, наблюдая, как организована охрана, как дежурят посты. Сэм отношения брата не разделял. Правда, как раз с ним Лорас не стремился найти общий язык. Чего нельзя было сказать о Маргери Тирелл, с ходу взявшей младшего Винчестера в оборот. Она часами таскала Сэма по уютным парковым дорожкам, все время болтала, расспрашивая о Севере, о семье, Дине. Сэм и не замечал, как выкладывает хитрой девчонке все подробности… А когда начинал хмуриться, не понимая, к чему ей все это, Маргери тут же принималась щебетать о придворных тонкостях, интригах и сплетнях в Королевской гавани. — Ты сам все это увидишь, когда однажды окажешься при дворе, — обещала она. Сэм пожимал недоуменно плечами — не понимая, зачем ему это было бы нужно. Тогда еще он не знал, что уже на закате Долгого Лета отправится в Красный замок, тогда как брат его будет держать путь в Черный, к братьям Ночного Дозора. До этого было еще далеко. Дин хмурился, видя, как Маргери обхаживает мелкого, но не вмешивался. Ему было достаточно тех часов, в которые они оставались одни, сбегая ото всех. Вечерами, пока лорд Мейс угощал их отца амбром, Лорас исчезал из общих комнат по каким-то своим делам, а Маргери занималась музыкой и вышивкой, составляя компанию бабушке — Королеве Шипов. Братья же забирались на высокую стену у южной сторожевой башни. Сидели, болтая ногами и с аппетитом поедая пирог, который Дин умудрялся выпросить у поварихи на кухне. В теплом южном воздухе, пахнущем медом, Дин крепко обнимал Сэма за плечи. Они молча жевали, впиваясь зубами в сладкое тесто, разглядывали сады, луга и цветочные поля, окружающие замок, а еще — медленные и степенные, темные и тревожные воды Мандера, подняться по которому решился бы капитан далеко не каждого корабля. Иногда перебрасывались редкими, ничего не значащими фразами. — Дин, смотри! Вон там – пара орланов. Красиво… — Потрясно, — выдыхал брат, не сводя глаз с младшего, тянулся и “клевал” губами то в висок, то в макушку. Сэм жмурился и тянулся к ладони, переплетая их пальцы… Закатное красное солнце било в лицо. И так хотелось остаться здесь и сейчас навсегда — заморозить мгновение. Для отца они были послушными сыновьями, налаживающими связи с наследниками великого Дома и удачно вписавшимися в высшее общество. Джон Винчестер не мог и представить, что случалось, когда на Хайгарден падала ночь, и двери выделенных мальчикам спален закрывались за ними. Когда, тихонько скрипнув, открывалась неприметная межкомнатная смежная дверь, запертая до этого годы и годы. Когда Дин Винчестер, приподняв тускло горящую свечу, шагал в комнату брата и, облизнувшись, сипло шептал: — Ждал меня, Сэмми?.. Джон Винчестер пронзил бы мечом любого, посмей кто-то такое ему рассказать. Вот только по возвращении в Винтерфелл он сам все увидел… Сэм вздрогнул, отгоняя воспоминания, и вонзил пятки в бока Лютого. В Хайгардене они были счастливы. Вот только сейчас совсем неподходящее время для ностальгии. … Старомест придавил Сэма яростным шумом, ошарашил снующими толпами людей, пестротой, разноголосицей и суетой, взрывным хаосом, что лишь здесь и казался уместным. Город пах оливковым маслом из портовых таверн, соленой рыбой, старым камнем и терпкими благовониями, едким перцем, дынями, персиками, пасленом. Его заполняли десятки тысяч голосов, скрип телег, звон молотков, крики чаек над гаванью. Все это сливалось в единый монотонный звук, что и был голосом города. Биением его сердца, дыханием. К воротам Цитадели Сэм приблизился далеко после полудня, солнце уже почти клонилось к закату, и изломанные длинные тени ползли по булыжникам мостовой. Главный стражник, окинув его внимательным взглядом с макушки до пяток, скривился. Конечно же, он заметил и грязную потрепанную одежду, и изможденное лицо, и темные круги под глазами. — Тебе, приятель, наверное, надобно в септу, ты промахнулся немного. Вернись на два квартала восточней, там сразу увидишь… Кто-то из септриев накормит тебя и позволит помыться, — он неприязненно дернул носом и шагнул вправо, перекрывая проход в Цитадель. — Мне нужен архимейстер Эброз, — прохрипел Сэм. Долгие дни молчания, когда он лишь изредка говорил с Лютым, да перебрасывался парой слов с мальчишками в конюшнях, не прошли даром. Горло почти отвыкло от человеческой речи. — Да что ты? — стражник сжал рукоять меча. — Вопрос в том, зачем ему ты? — У меня письмо из Черного замка, от мейстера Эймона из Ночного Дозора, — сообщил коротко Сэм, демонстрируя личную печать старца. Лица стражников вытянулись. Главный кому-то кивнул, и по каменным плитам послышался топот. Стражник кашлянул… — Э-э-э-э-э-э, — пытался лихорадочно и безуспешно рассмотреть на груди Сэма цепь мейстера или хотя бы ученика, чтобы понять, как к нему обращаться. На облачение дозорного наряд Сэма тоже никак не тянул. — Сейчас… один из послушников проводит тебя. Щелкнул пальцами, откуда-то прибежал тонкий парнишка, чуть младше Сэма. Худой и нескладный, в длинной тоге с цепью поверх. На той пока было всего два звена — из меди и олова. — Проводи этого… — Сэм Винчестер. Посланник из Ночного Дозора от мейстера Эймона, — подсказал Сэм. — Проводи посланника в Цитадель. У него письмо из Дозора, — и добавил с усмешкой. — Видно, вороны на Севере перевелись. Замерзли, может быть. Вздрогнул от ледяного озноба, пронзившего тело, когда странный чужак задержал на нем взор. Всего на какие-то секунды, но их хватило, чтобы холод сковал его тело, а внутренности покрылись твердой корочкой льда… Наваждение тут же спало, когда путник с внимательными и печальными, как у оленя, глазами тряхнул головой, отвернулся и заспешил за послушником. Мальчишка, спрятав руки в широкие рукава, словно девушка — в теплую муфту в морозы, уже семенил по двору. Сэм шагал следом, стараясь не задевать плечами тяжелые выступы стен. В Цитадель на обучение стекались юноши из самых дальних уголков Вестероса, возможно, что и из-за Узкого моря. Внутри этого монументального сооружения, мало чем уступившего бы лучшим дворцам Семи королевств, воздух был сухим, неподвижным. Его пропитал густой аромат старого пергамента, пчелиного воска и железных чернил. Они шли по длинному извилистому коридору, по бокам от которого тянулись ниши, забитые свитками. В проходах то и дело попадались тележки, набитые грудами книг — массивных фолиантов в тяжелых кожаных или железных переплетах, и обтрепанными пергаментными свитками, перевязанными пожелтевшими от времени шнурками из овечьей кожи, скрепленными сургучными печатями. Сандалии послушника глухо хлопали по каменным плитам пола, за сотни лет стертым до зеркального блеска. Они миновали открытую арку скриптория. В проеме мелькнули ряды наклонных столов, за которыми трудились десятки юношей в грубых холщовых робах. Слышался только синхронный скрип гусиных перьев по пергаменту и тихое шипение масляных ламп. Ни один из переписчиков не поднял головы, когда они шли мимо. Впрочем, не больше внимания те обращали и друг на друга. Их путь освещали медные светильники, развешанные вдоль стен через каждые 10-15 шагов. Свет помогал различать вырезанные в камне гербы древних родов и ряды бюстов из белого мрамора — лица великих архимейстеров прошлого с мертвыми пустыми глазницами. На последнем повороте Сэм заметил на стене цветную мозаику — огромную карту Вестероса. Стена за ней была влажной от близости к каналам Медовички, и мох медленно пожирал очертания дорнийского приграничья. … Архимейстер Эброз оказался высоким жилистым стариком, при каждом шаге которого на длинной, увитой темными венами шее позвякивала цепь, состоящая из двух с лишним десятков звеньев. Сэм уставился на кольцо из валирийской стали. Это значило, что владелец цепи познал высшее мастерство, включая практически утраченные магические знания. Архимейстер отпустил послушника кивком головы, но после этого еще несколько минут внимательно изучал какие-то письмена на пергаменте. Затем неохотно перевел взгляд на Сэма. Протянул руку за посланием Эймона. Взломав печать, вчитался в ровные строчки. — Эймон всегда был… неординарным, — проговорил он, наконец. — Он пишет, что ты ищешь знания, способные изменить ход самой страшной войны и спасти этот мир. Не знаю, не знаю… Открыть непосвященному доступ в святая святых… Подземелья Цитадели хранят много такого, что должно быть спрятано от других навсегда… Есть нехорошие, опасные знания, Сэм Винчестер. Вырвись они на свободу, сломают не только одного человека или группу людей, сотрут с лица земли государства… Как архимейстер я, разумеется, не вправе… — Я ехал больше месяца, милорд… — запальчиво вскинулся Сэм, потухшие было глаза заблестели, на щеках вспыхнул румянец — скорее признак лихорадки, чем отменного здоровья. — Но дело не в этом. Страшное пробудилось за Стеной. Ходоки спали две тысячи лет… — Эймон пишет об этом. Не суетитесь, юноша, — одернул глава Цитадели. — Я вполне осознаю риск и понимаю, ЧТО стоит на кону. Если честно, в Иных я никогда особо не верил. Но все истории… И эти мертвые с горящими синими глазами, Король Ночи и его принцы. Эймон мог быть кем угодно, но он не лжец. Выжившим из ума стариком его тоже не назовешь. Слишком строг его слог для этого, академичен… Ох, юноша… Как хорошо было жить, полагая, что перед нами — искаженные из-за времени легенды, не больше… Архимейстер тяжело вздохнул и отцепил с пояса тяжелую связку медных ключей. Махнул на дубовую дверь за спиной Сэма. — Пойдем, покажу, откуда стоит начать. … В подземелье не было окон, поэтому счет времени Сэм потерял достаточно быстро. Зарывшись в книги, пахнущие пылью древности и пресным забвением, глотал строчку за строчкой, не в силах прерваться даже на ужин. Поднос с краюхой хлеба, похлебкой, кусками мяса и кувшинчиком слабенького кисловатого вина ему каждый вечер исправно притаскивал тот же послушник. Спал Сэм здесь же, чтобы не тратить время на долгие переходы по лестницам и коридорам. Заворачивался в плащ и пытался устроиться на двух составленных рядом лавках, неловко подогнув длинные ноги — целиком он на них не помещался, конечно. Прознав про это, Олаф — так звали послушника, прибывшего в Цитадель с Железных островов еще до начала Войны пяти королей, приволок ему здоровенный соломенный тюфяк, набитую утиными перьями подушку и даже драное подобие одеяла. Чем неожиданно Сэма растрогал. Тот-то был уверен, что молчаливый, хмурый юнец тяготится им, как лишней обузой. Впрочем, пробормотав скороговоркой благодарности, Сэм закопался в книги опять. Хроники забытых королей, трактаты о магии крови, дневники алхимиков — не пропускал ничего, ни страницы, на которой могла отыскаться разгадка, хотя бы намек на нее. Пыль забивалась в легкие, смешиваясь с запахом старых чернил. Пальцы почернели от пыли и грязи, цеплялись за хрупкие страницы. Еще через три дня Олаф едва не пинками погнал его в баню, пригрозив, что добьется запрета на доступ к книгам. — Как их кто-то возьмет после тебя? Посмотри, на кого ты похож. Бродяги в Блошином конце выглядят пристойней и чище, — сокрушался послушник. Сэм не мог и представить, откуда железнорожденный, напрямую с родных островов приплывший по морю в Старомест, знает хоть что-то про Блошиный конец в столице Семи королевств. Но он и сам чувствовал тошнотворное зловоние, что начало источать его тело. И это он — Сэм Винчестер, которого старший брат всегда дразнил чистюлей, девчонкой и нежной принцессой, а еще порывался заплетать из его длинных волос косы, как у Сансы или Джоанны, или просто запускал в его волосы руки, притягивал ближе, вжимался лицом и дышал… — Да, Олаф, конечно. Я… просто увлекся, это не дело, — ответил сконфуженно Сэм. Долго отмывался в тесной каменной комнатке со стоком в углу. Баней это место можно было бы назвать только условно. Соскребал с тела грязь куском мешковины, лил на себя холодную воду из ведер. С два-три десятка рядком стояли снаружи. Олаф объяснил, что дежурный послушник всегда следит за тем, чтобы вода не кончалась. Вместе с грязью Сэм, кажется, умудрился смыть с себя нечто — может быть, сглаз, невольно прицепившийся на Королевском тракте, у одного из трактиров, да вообще где угодно… Старая Нэн всегда говорила, что вода забирает с собой все плохое. Наверняка, старуха была в чем-то права. Вернувшись в подземелья, стучал зубами от холода и морщился от непривычной колючей одежды — Олаф едва не силком забрал все его тряпье, включая исподнее, и выдал взамен стандартное одеяние послушника — серую робу из грубой шерсти, пеньковый пояс-веревку и нижние портки из колючего льна. Сэм вздохнул и принялся облачаться… Странно или, может быть, как раз нет, но после купания в нем словно открылось второе дыхание. Книгу он нашел в сундуке, обитом проржавевшим железом. Сундук же Сэм случайно обнаружил за фальш-стеной, привалившись к той плечом в раздумьях над строчками очередного заумного свитка. Шум, грохот, пыль до потолка… Сэм, воровато оглянувшись на выход — никто не заметил, не примчался, это значило, за ним особо и не следили, — заторопился в проем, повыше подняв над головой лампу. Желтый свет затопил закуток. В сундуке кроме книги нашлось лишь несколько свитков, что рассыпались в прах, стоило только к ним прикоснуться. А книга… Переплет из темно-коричневой чешуйчатой кожи казался удивительно теплым на ощупь. Открыв ее, Сэм уставился на выцветшие бурые буквы на пергаменте, который кто-то словно бы мял, а потом пытался разгладить…. и так много раз. Всмотрелся в то, что осталось от титульной строчки. Записи одного из лордов, кому удалось бежать из Валирии во время страшного Рока. Может быть, даже единственного из выживших. Кроме Эйгона Таргариена и его сестер, разумеется. Человека, который вместе с парой единомышленников работал над заклинанием, что заперло бы древнее зло навсегда подо льдами. Не просто отгородило бы ледовой Стеной, как сделали это Брандон Строитель, великаны и Дети Леса тысячелетия назад, но припечатало бы сверху неподъемной раскаленной плитой, не давая тварям ни малейшего шанса на освобождение. Сэм, вчитываясь в непривычные строчки — на валирийском он все же читал очень редко, начал хмуриться. Оставшийся безымянным автор сомневался, что выбранный ими способ надежен. Он осторожно писал: “И хотя пока это, кажется, единственный способ не просто запереть, но вплавить в недра планеты древнее зло, настолько ли он безопасен для ныне живущих? Есть опасения, что магия такой силы приведет к невиданным разрушениям… Вполне возможно, мы принесем этому миру не спасение, но Рок… И все же решение так просто и изящно… Совершенно в своей красоте…” Сэм откинулся назад, выдыхая. Смахнул со лба пот. Сердце забилось в груди в предвкушении. Вот оно! Ответ почти здесь! Он так близок! Неужели?.. Отодвинул подальше поднос с ужином, который притащил заботливый Олаф. Вцепился в бумагу так крепко, что она затрещала, вчитался в древние строки. От магии здесь было… очень мало, наверное. Оставшийся безымянным автор рассказывал, что эта процедура, этот ритуал… Он вытаскивал наружу то, что могло противостоять Иному, самой его сущности, абсолютному, всепоглощающему холоду — яростное, неугасимое пламя. Не то, в котором сгорают поленья или дома, даже целые замки, не то, что уничтожает величайшие библиотеки и города, не то, что плавит железо и гнет подковы… Здесь необходим был огонь, жар которого заставит камень кипеть. Живое и жадное пламя! — Драконий огонь, — потрясенно шепнул Сэм одними губами. Как будто здесь и сейчас мог оказаться кто-то, кто был бы в состоянии подслушать. — Но драконы мертвы больше ста лет… Невозможно… — Ничего невозможного нет. Поверьте… милорд, — произнесла вдруг пустота голосом Олафа, и вот сам помощник шагнул к Сэму в круг света от лампы. От неожиданности тот сжал кинжал в кулаке... — Откуда ты здесь? Как много ты слышал? Зажмурившись, мальчишка затараторил. — Милорд, не серчайте. Я все расскажу. Да, архимейстер приставил шпионить, докладывать. И магией не побрезговал, чтобы не приметили. Я сидел себе тихонько в углу, наблюдал… Вы не знали бы и дальше… Так поглощены были учением. — Зачем ж раскрылся? Неожиданность? — выдохнул Сэм, прижимая острие к горлу послушника, вторая рука плотно обхватила его же. Пальцами он чувствовал колотящуюся вену. — Они все дураки, — синеющими губами просипел Олаф. — Я правда хотел бы помочь. Зачем же еще… — глаза его закатились, и мальчик начал медленно сползать вниз. — Седьмое Пекло, — проворчал Сэм. Подхватил бедолагу, опустил аккуратно на тюфяк. Обмакнул тряпку в кувшин с водой для утренних омовений, протер восковое лицо. Тот застонал… — Ты что-то знаешь? — Их двое, — забормотал Олаф совсем чужим, мертвым голосом. Шелестящим, с нотками презрения и самодовольства. — Они — это Белый и Черный. Как два крыла одного существа, две половины единой силы. Лишь вместе, рядом могут жить они, и тогда будет жив мир… Валирия пала… когда попыталась выпустить эту силу наружу. Белый и Черный… Это ответ. Может быть, это — спасение. Книга под пальцами Сэма, которую он все еще сжимал, слушая впавшего в транс служку, начала вибрировать. Она издавала низкий, гудящий звук, отдававшийся в его груди легким хрустом, и вдруг раскрылась сама по себе. Сэм перевел взгляд на пляшущие, неровные строчки: “Мы не наездники. Дракон — не зверь, которого нужно седлать. Дракон — это суть, которую мы заперли внутри себя. Мы верили, что человеческое тело — это лишь временный кокон, недостаточно крепкий для того пламени, что горело в их крови. Они искали тех, чья кровь способна выдержать настоящую мощь. Так вот — ОНИ это могут. Они — начало и конец, ответ на все вопросы, которые мы даже не успели задать…” Дальше текст обрывался. Последние страницы были вырваны, а оставшиеся края обуглились, словно книгу пытались сжечь в спешке. — Валирийцы пытались, — проговорил не-Олаф, едва шевелящий языком. Встал на четвереньки, закашлялся и, шатаясь, хватаясь руками за стены, наконец-то, поднялся. — О чем ты? — не понял Сэм. — Они находили многих, чья кровь лишь слегка искрила, в ком бурлила необузданная сила, но этого было мало, — слабым голосом продолжил объяснения тот. — Все, кого они привозили в свои башни, оказывались недостаточно сильны, чтобы завершить полное обращение. Они могли пробудить в себе ярость, могли изменить цвет глаз или почувствовать неестественное тепло в костях, но никто из них не смог пройти весь путь. Они оставались людьми, запертыми на полпути к своей истинной форме, и это в конечном итоге убивало их — внутренний огонь, не найдя выхода, выжигал их изнутри. Спасения не было. Они не были сосудами, понимаешь? Ты — да. Ты — сосуд. Сосудами? Сэм вздрогнул, вспоминая мертвый шепот Иного в его голове, его пророчества и его обещания… Его видения, в которых он делал со своим братом такое… Нет! Не будет этого! — Я — сосуд Иного, Олаф. Ты прав. И, кажется, я знаю, что мне нужно для того, чтобы его запечатать, — хмыкнул Сэм. Все так просто. Черный и Белый. Извечный ответ на вопрос. Сэм аккуратно закрыл книгу, сложил древний том в свой подсумок. В темноте архива дыхание вырывалось облаком пара. Руки в свете пламени, покачивающегося за мутными стеклами лампы, казались необычно бледными из-за просвечивающих синих вен, как будто кожа его совсем истончилась. Послушник раскачивался, обхватив себя руками за острые плечи и уставившись в стену пустым, ничего не выражающим взглядом. Что бы ни вещало секунду назад его ртом — его больше не было. Выполнив миссию, оно просто исчезло. Сэм пощелкал пальцами перед неподвижным лицом. Олаф не реагировал. Но дышал ровно. Усадив беднягу назад на тюфяк и прислонив аккуратно к стене, Сэм подхватил мешок с вещами. Бросил на послушника последний взгляд: — Надеюсь, ты будешь в порядке, — вздохнул он, сдвинув брови. Закинув на плечо поклажу, заторопился прочь, в ночной город. Сперва предстояло украсть крепкую лодку, а после… Впереди ждал долгий путь — через Шепотный залив в Узкое море, мимо Дорна и Тироша, Лиса и Волантиса, на юг к Валирийскому полуострову… Туда, где хранились ответы. … За тысячи лиг от Цитадели, в Черном замке, Дин Винчестер рывком сел в кровати, пинком отшвырнул одеяло, спеленавшее ноги. Детка, посапывающая у кресла с небрежно брошенными на него ножнами, оскалилась и зарычала. Черная шерсть на загривке и вдоль спины встала дыбом. Дин хватал воздух ртом – раскаленный, пропитанный жаром давно прогоревшего в комнате очага. Жар просачивался в его вены, под кожу, жар окутывал его в плотный кокон. Багровое, тяжелое марево потянулось со всех сторон, затягивая помещение, скрывая скудную келью от взора. Детка продолжала глухо рычать, но Дин больше не видел волчицу. Он видел их. Гигантских, занявших все небо. Два огромных существа зависли в пустоте — там не было ни земли, ни неба, ни даже времени. Одно — ослепительно белое, как сердцевина ледника, неподвижное и безмолвное. От него веяло чистотой и первозданной силой. Второе — угольно-черное, окутанное сполохами огня, который не дымил, а сиял ярче самого солнца. Они кружили друг вокруг друга в странном, величественном танце. Черный дракон изрыгал пламя, и в его центре Дин отчетливо видел зеленые искры — живые, сочные, как молодая трава после долгой зимы, как изумруды, только что вынутые из земли. Это пламя не обжигало белого дракона — оно обволакивало его, как плащ, и там, где огонь касался ледяной чешуи, та начинала светиться внутренним, мягким светом. Драконы. Те, что навсегда ушли из этого мира и забрали магию вместе с собой. Драконы, как две части единого. Такие разные и неразрывные в своем совершенстве. Белый дракон здесь был опорой и стержнем, основой, которая позволяла огню ровно гореть, не превращая в пепел и прах все вокруг, а сохраняя и согревая. Лед и Пламя. Они звали его. Он его звал… Дин открыл глаза, задыхаясь. Постель промокла от пота. Детка с пола таращилась на него исподлобья, но уже не рычала. Тело все еще ощущало тепло. Он даже не поморщился, когда сквозняк из-под двери дыхнул на босые ступни, стоило спустить их с кровати. Встал, пошатываясь. Вода из кувшина зашипела, когда он плеснул ее себе на руки. Внимательно осмотрел каждый палец, ладони, изгибы линий. Руки как руки. Прислушался. Черный замок был тих, замок спал. То, что Дин слышал, шло не из-за стен, оно шло изнутри, оно звало его, предупреждало: “Время настало, пора. Сэмми ждет. Ты нужен Сэмми”. … Прекрасно понимая, чем грозит ему такое решение, Дин прятался в тени конюшен, прислушиваясь к скрипу снега под сапогами патруля, к лязгу цепей и тихим голосам братьев. Он знал расписание караулов лучше, чем кто-то. Прекрасно помнил, где именно вечно хмурый и сонный Эдд обычно прислоняется к стене, чтобы подремать минуту-другую, какой из дальних углов Пип забывает проверить, чтобы сократить маршрут и скорее вернуться со сквозняков двора под защиту каменных стен… За несколько минут перед тем, когда солнце начало окрашивать верхушку Стены в розовый, караульные расслабились — они ждали сменщиков и предвкушали горячую похлебку в трапезной. Перед рассветом все кошки серы. Дин, держа под уздцы коня, тихонько выведенного из конюшни и предварительно успокоенного сморщенным яблоком, скользнул к задним воротам, которыми почти не пользовались. Детка трусила рядом беззвучной тенью. Сердце сильно-сильно колотилось о ребра. Казалось, каждый удар громовым колоколом отдавался в каменном колодце двора. Конь тихо фыркнул. Дин прижал ладонь к его морде, безмолвно призывая молчать. Животное послушно замерло. — Куда это ты собрался в такой час? — раздался низкий, хриплый голос над ухом. Дин замер, его рука лежала на поводьях, но он не двигался. Гренн щурился в предрассветных сумерках. — Тебе не стоит этого делать, Винчестер. Ты знаешь, что мы делаем с дезертирами. И Михаил предупреждал тебя столько раз. Вчера, когда конь принес в замок Джона, он говорил об этом опять и смотрел на одного лишь тебя. Ты заметил? Джона Сноу, утыканного стрелами дикарей, как подушечка для рукоделия знатной леди — иголками, принес к воротам оплота Дозора конь вчера на закате. Израненного, едва дышащего, но живого. Перед тем, как свалиться без чувств, Сноу рассказал про отряд одичалых, подбирающихся к Черному замку. Дозору нужны были все силы, каждый способный боец. Конечно же, Михаил не простит дезертира. — Тебе не будет прощения. — Я знаю. Но ты прости меня, брат, — Дин медленно обернулся. Разглядел в глазах Гренна не угрозу, а глубокую, усталую печаль, смешанную с пониманием. Наверное, все братья в замке его понимали. Еще до того, как Сэм вернулся, сбежав из Красного замка, они уже знали, младший брат — это все, что имеет значение для Дина. Только брат. И в Пекло все иные обеты и клятвы. — Я должен, Гренн, — проговорил глухо Дин. — Я не нарушаю обет. Я продолжаю служение Дозору, вот только я сейчас нужнее не здесь. Поверь, я все еще намерен сделать все для защиты живых от Иных. Гренн долго молчал, жевал сосредоточенно нижнюю губу, размышляя, поигрывал пальцами рукояткой меча. — Иди, — проговорил, наконец, тихо он, отворачиваясь. Его плечи поникли. — Я притворюсь, что не видел тебя. Но если тебя настигнут, не обессудь, — его голос дрожал. — Спасибо, Гренн, — шепнул Дин. — Пожалуйста, позаботься о Джоне и… объясни ему, когда он очнется… Я по-другому не мог. Плечи дозорного закаменели. Он скомкано, резко кивнул перед тем, как скрыться за стенами. Дин выезжал за ворота, когда небо стало светло-серым. Хлопнул ладонью по крупу коня, призывая ускориться. Тот рванул вперед, словно стая лютоволков их уже настигала, хватала за пятки. Он ждал стрелы в спину со стены, крика погони, звука рога — но все было тихо. Возможно, какое-то время до того, как его хватятся, у него все же было.