Время не щадит никого

      Время не щадит никого.       Но Акутагаву Рюноске оно почему-то только одарило. И Чуя не может не восторгаться им с новой силой при каждом взгляде.       Рюноске больше не робкий, затравленный мальчик. Он смотрит не с опаской, не стоит в уголке, рукава теребя нервно. Не вздрагивает от каждого к нему обращения и не ждёт со всех сторон унижений и боли. Он не оглядывается воровато, ёжась и вжимая голову в плечи. И он не шепчет, не запинается, когда его просят ответить.       Поначалу единственным чувством, волновавшим Чую при взгляде на него, было только желание обнять покрепче и спрятать в тихий угол, накормить вкусно и завернуть в свою куртку. Он смотрел на Рюноске, как на котёнка маленького, ни к рукам, ни вообще к людям не приученного. Но руки, тогда ещё бывающие на свете Божьем без перчаток, к нему тянул отчаянно, пытаясь к себе приучить и расположить.       А после всё как-то само завертелось — Накахара даже понять не успел. Раз — и вместо громоздкого, нескладного Дазая за столом из красного дерева сидит Акутагава, ссутулившись над бумагами. Два — они возвращаются по домам вместе, делясь друг с другом мыслями и мнением не только по работе. Три — Рюноске приносит его в свою квартиру на руках, по горло набивает обезболивающим и держит за руку, пока Порча всё ещё беснуется где-то в уголках сознания.       У него очень нежные руки — это Чуя понимает, когда пропитавшиеся кровью перчатки осторожно стягивают, обнажая содранные на руках раны. Узор красив, конечно, но от льющегося на корки антисептика очень больно. Запястье не сжимают, только держат в ледяной до ужаса ладони и слегка гладят по косточке. Мурашки почему-то пробежали — первый звоночек.       Рюноске далеко не глуп. Он за ночь осиливает чуть ли не четыреста страниц книги, говорить начинает красиво и обдуманно, а почерк свой делает почти каллиграфическим. Ему по-прежнему чужды слишком уж слащавые манеры, но уважает он искренне, считая при этом себя тоже достойным уважения. Его осанка выправляется — не горбится он больше и не пытается казаться тенью. Его плащ, носимый уже несколько лет, стал чуть узок в плечах, а сами плечи теперь подставляются под почти падающее от усталости тело самого Накахары, дотаскивая его до безопасного угла.       Когда в его движениях Чуя находит невероятную грацию, звенеть начинает постоянно — собственно, так же часто, как и смотрит он на Рюноске. Но взгляду он почему-то никак не приедается, всегда находится мелочь, за которую получается ухватиться клещами. И всё это почему-то из раза в раз тонет в его, Акутагавы, глазах — глубоких и живых. И каждый раз тонет всё глубже и глубже — а, нет, это сам Рюноске подходит всё ближе и ближе, пока вплотную не оказывается.       У него тонкие и бледные потрескавшиеся губы, а дышит он медленно и глубоко, и дыхание его совсем не горячее — приятное, тёплое лишь чуть. Ресницы, пусть и короткие, но чёрные-чёрные, — последнее, что Накахара успевает увидеть чётко. А после он будет в состоянии разобрать только почти невесомое тепло на своих губах и мелкую-мелкую дрожь в кончиках пальцев, перехваченных чужой рукой.       Теперь окончательно нет на свете Акутагавы Рюноске пугливого и дрожащего, тихо лепечущего себе под нос и клонящего голову вниз — даже из памяти Чуи он стёрся каким-то волшебным образом. Есть только Акутагава Рюноске стойкий и уверенный, с ровным чётким голосом и пробирающим взглядом. И такого Акутагаву Рюноске не любить — один сплошной грех, и такое грехопадение Накахара себе не позволит.       Время не щадит никого.       Но Акутагаву Рюноске оно почему-то одарило даже сверх меры.