На правильном пути

      Идеал слишком относителен. Идеала в какой-то степени не существует. Это всего лишь туманный и призрачный образ того, что человек хочет видеть вокруг себя; образ того, каким должен быть он сам и какими должны быть все; образ общества с коэффициентом полезного действия намного большим, чем сто процентов. Но вечных двигателей не бывает, как не бывает и системы, которая будет гарантировать построение хоть через двадцать, хоть через сотню лет такого общества.       Система идеального общества Куникиды Доппо изложена в одном из старых блокнотов. В уголке на нём нарисована совсем просто пирамида и пара людей — несколько палочек и круг вместо головы — по бокам. А внутри, на бледно-зелёных страницах с ручной линовкой, разложено по полочкам то самое идеальное общество, построить которое он желает всем своим сердцем и всей душой.       Сухие страницы не слишком приятно шелестят. Сидящему на подоконнике и курящему в форточку Куникиде кажется, что каждая перелистнутая — ещё один шаг палача к его личной плахе, ещё одна упавшая песчинка в песочных часах отмеренного ему времени. Он не смотрит на того, кто с особым трепетом эти страницы перелистывает — даёт время ознакомиться с представленным материалом, обдумать и понять его.       Блокнот громко захлопывается в чужой руке. Устремлённый на золотящийся закатом горизонт взгляд возвращается в пределы маленькой кухоньки. Болезненно-бледная, будто самой Смерти рука откладывает блокнот в угол стола обложкой вниз.       — Занятно, — хрипит Акутагава после долгого молчания. Он прокашливается, прикрыв тонкие губы ладонью, и продолжает. — Представляю, сколько времени и сил было вложено в эту систему. Должно быть, ты действительно так сильно хочешь изменить мир вокруг себя…       К выключенной люстре медленно и не спеша поднимается клубок дыма, выпущенный Акутагавой из лёгких. Кухонька всё равно безбожно прокурена самим хозяином, так зачем нарушать его личное пространство возле узкого подоконничка? По сравнению с только что прочитанным весь мир кажется ничтожным. Подумать только — а ведь всё это умещается в голове одного-единственного человека!       В потоках воздуха в комнате запуталась маленькая хлопинка сигаретного пепла. Она пролетела по кухне к потолку от стола, оттуда к окну, но осела всё равно у Куникиды на ладони. Они оба следили за ней взглядом, давая друг другу время собраться и подумать. Куникида привыкал к факту гласности его мыслей и выстроенных доводов в пользу своей же теории. Акутагава думал о том, как же сильно нужно любить весь чёртов мир, чтобы желать для него чего-то настолько невероятного.       — Ты ведь понимаешь, — слова Акутагавы прервал его же вздох, — что трудиться ради самого совершаемого труда никто не будет. Люди слишком ленивы и алчны для этого. Каждый хочет сделать мало, а получить много. Миром правят потребности и прихоти — факт общеизвестный настолько, что тошно становится…       Куникида только кивает ему. Кому, как не ему, знать об этом? И кому, как не ему, знать о том, что единственный порыв всей его жизни абсурден от самого корня? Вера в людей у него не крепнет — лишь чахнет с каждым днём, поливаемая ядом слов, гнилью сердец и извращённостью умов. И с каждым днём шанс встретить того, кто хоть наполовину разделил бы его взгляды на мир, становится меньше в разы.       — Но это не значит, что стоит сложить руки и оставить свой идеал лишь в мечтах, — слишком аккуратно тонкие пальцы Акутагавы сбивают пепел с кончика сигареты. Долгая затяжка становится паузой для сбора мысли воедино, но его подождали бы и без сигареты. — Труд становится действительно полезным тогда, когда человек горит тем, что делает. А зажигает человека его личный порыв души или же банальное желание выжить за счёт этого труда…       «Какая разница?» — но Акутагава этого не добавляет. Странно: на примере работников агентства разница эта колоссальна. Те, кто просто ищут крышу над головой и приятную компанию, обычно не делают ничего, чтобы общее дело двигалось с мёртвой точки.       — Люди не хотят учиться — люди хотят учить, хотят руководить и направлять, иметь власть и за счёт власти утверждаться как личность, — в конечном счёте добавляет Акутагава, туша окурок в пепельнице.       — Всё это прогнило настолько, что аж тошнит, — наконец стряхивая с руки маленькую хлопинку, цедит сквозь зубы Куникида. Вместе с этой хлопинкой окончательно падает на дно его надежда, что хоть в каком-либо из миллионов раскладов событий он всё же будет понят кем-то и этого кого-то зажжёт. Акутагава до боли прав — никому, кроме самого Куникиды, всё это не нужно. Просто Акутагава сказал это гораздо красивее.       — Так уж вышло, что пороки развиваются гораздо лучше добродетелей, — он закидывает ногу на ногу, поправляя плащ, и снова смотрит на чужую ладонь, тыльной стороной прислонённую к стеклу. — И излечить, исправить их, повернуть вспять, увы, невозможно. Если человек поддался этому однажды, соблазн будет слишком велик. Я не говорю сейчас о тебе: ты один-единственный такой, и твоя мораль гораздо сильнее, чем мораль кого-либо из нам известных.       — Как видишь, недостаточно.       — Твоя мораль — это только твоя мораль, — с нескрываемым сожалением в голосе. Акутагаве действительно было жаль человека в каком-то роде даже слишком гениального для времени и места, в котором он появился. — Как бы ты ни старался, испорченные и исковерканные мысли не вернуть в нужный, праведный ход.       — А как тогда? — взгляд Куникиды поднимается к лицу Акутагавы. Он мельком падает на сухие губы, пробегается по тонким ресницам и останавливается на глазах — глубоких и выразительных, по радужке которых бежит сейчас сотня мыслей разом. Акутагаве действительно не всё равно.       — Воспитывать, — наконец произносит он. — С самого детства, когда все убеждения и рамки только устанавливаются. Ребёнка можно научить тому, что убивать и грабить плохо — значит, можно научить и этому, — кончиком ногтя Акутагава стучит по корешку лежащего рядом блокнота. — Но в простых условиях это будет сделать невозможно.       — И что же ты предлагаешь? Хотя, нет, я, кажется, догадываюсь, о чём ты… — они переглянулись лишь на секунду, чтобы показать друг другу — да, они об одном и том же. О том, чтобы идеальное общество не вычленить из уже имеющегося, а развить в отдельном вакууме и просто заменить им то, что мы имеем сейчас. Отделить на время тех, кто должен это общество составлять, и не допустить их «заражения» пороками общества современного.       — Глобальные перемены требуют жестоких мер, — Акутагава снова потянулся к пачке сигарет. — А особенно жестокими будут те, которые…       — Уничтожат прошлый уклад, — Куникида продолжает за него и упирается взглядом в пол. Акутагава прав, но от правды этой почему-то больно становится. Если считать всю человеческую алчность лишь эпидемией, то уничтожить самих людей равно тому, чтоб подарить им исцеление. Но Куникида слишком человеколюбив, чтобы допускать подобное.       — Тебе не обязательно пачкать руки в крови и слизи тухлых душ, — Акутагава ведёт бровью и слишком пафосно даже для самого себя стряхивает пепел аккурат мимо пепельницы. — Ты можешь просто оставить человека наедине с тем, чего он жаждет — рано или поздно оно его убьёт.       — То есть?       — Алкоголизм, наркомания, непомерная алчность вкупе с завистью, что приведёт к насилию… Падшие люди уничтожат себя сами, только дали бы им возможность. Таких перевоспитывать и пытаться вразумить бесполезно. Но идеология агентства ведь полностью вразрез идёт с такими доводами, не так ли?       — И к чему ты ведёшь? — а к чему мог вести Акутагава? Возможно, это и было лишь попыткой обелить честь Портовой мафии в глазах вроде бы как противника. Но Куникида просто не мог отрицать всего того реального, насущного смысла в его словах. — Ты предлагаешь перейти на сторону мафии и поощрять то, с чем последние несколько лет я изо всех сил боролся?       — Мафия, конечно, поступает подло, подталкивая существующую систему к самоочистке. Но мы лишь помогаем обществу просеять себя и оставить только тех, кто в состоянии не упасть. И не только своими деяниями: ты ведь прекрасно знаешь, насколько наша иерархия жёстче, — будто случайно Акутагава провёл по шраму на шее, оставленному некогда наставником. — Портовая мафия в первую очередь воспитывает и учит тех, кто её составляет — с этого начинается у всех. И поверь мне, каждый из нас понимает, на что идёт и ради чего.       Он верит. Верит и, чёрт возьми, понимает — теперь понимает. Портовая мафия всегда была врагом, злом и болезнью. Но стоило лишь посмотреть на неё изнутри, и теперь он видит на этом месте панацею — ту силу, которая действительно меняет не только саму себя, но и мир вокруг. Извращённые, конечно, у мафии способы, но зато они действуют. И кому, как не Акутагаве, рассказывать о том, насколько сильно мафия может изменить человека.       Куникида тянется к своей пачке сигарет, медленно подкуривает, но всё так же смотрит в пол. Построенные им самим же рамки и устои трещат и осыпаются побелкой, но пока что не рушатся. Он ведь может просто выставить Акутагаву за дверь своей квартиры и сделать вид, что всего этого не слышал. Подумать только, эта псина смеет так просто восхвалять свой гнойный клоповник! Куникида подумал бы так раньше, но Акутагава слишком правильно понял его и слишком правильно провёл параллели общего.       Не обязательно держать все карты на виду и действовать легально в своих целях. Портовая мафия поступает ровно таким же образом, который презирает, но поступает не в угоду лишь себе. Портовая мафия может дать миру то, что его спасёт и излечит. Портовая мафия определённо зло, но она станет последним таким злом — по крайней мере, сделает всё возможное для этого.       — Я не говорю, что мафия лучше или полезнее, — остаток окурка от щелчка прокатывается по круглому бортику стеклянной пепельницы. Куникида поднимает глаза от пола и смотрит сначала на болезненно-бледную ладонь, а потом и в глаза Акутагавы. — Мафия лишь даст пусть и ничтожный, но шанс увидеть тот мир, которого мы все искренне желаем.       От его слов пробирает мурашками. Он смотрит прямо в глаза — не боится показать свою душу и не боится чужую усмотреть. Его взгляд, как ничей другой, наполнен осмысленностью и пониманием. Они оба идут к одной цели, но разными путями — от осознания этого на душе становится непривычно много. А в Акутагаве почему-то видится теперь потенциальный союзник, который будет сотрудничеству даже рад.       Но на каких основаниях это сотрудничество возможно? Очевидно, что остаться, как раньше, ничего уже не сможет — в Куникиде точно. И не Акутагавы слова про то, что переход на сторону мафии будет вполне логичным и обоснованным — его ведь собственные. Но он ведь не предатель — не сможет так просто оставить агентство и уйти, по сути, к врагу.       Но что тогда станет с построенной и годами выношенной концепцией совершенного мира? Концепцией, которая из недостижимого идеала за всего лишь разговор по душам с Акутагавой превратилась во вполне конкретную цель. Снова в долгий ящик на неопределённое время? А ведь Акутагавы рядом может уже и не быть…       Система идеального общества Куникиды Доппо изложена в одном из старых блокнотов. Его сухие страницы не слишком приятно шелестят, но в этот раз он закрывается мягко. Акутагава не торопит — смотрит на то, как внутри Куникиды с ног на голову переворачивается весь мир, но переворачивается ровно так, чтобы всё встало на свои места. И чтобы он сам занял своё место на пути к своей личной утопии.       Они снова встречаются взглядами. В глубине глаз напротив они оба видят то самое, что ждали, что хотели увидеть, но нашли лишь сейчас, путём проб и ошибок, путём бесконечного перебора. Куникида слезает с подоконника, кладёт на стол сигареты с зажигалкой и смотрит на Акутагаву так, как будто он здесь хозяин. И действительно, вся квартира теперь кажется чужой и пустынной, хотя ещё днём это было личное убежище от всего.       В нагрудном кармане лежат сразу два блокнота. Куникида привыкнет — сам себя в этом уверяет. Он не сможет жить так, как жил до этого — слишком тесно и неудобно смотреть с новой высоты. Но отчего-то на плечи теперь давит гораздо меньше. И он уверен — теперь он на правильном пути. Теперь они на правильном пути.