Без тебя я не дышу

Айлин довольно быстро обустроилась на новом месте. Отец снял ей небольшую, но светлую квартиру недалеко от университета. Для Айлин квартира казалась пустой. Пустой так, как бывает пустым дом, в который никто не собирается возвращаться. Чемодан стоял у стены дольше, чем следовало. Вещи лежали в нём аккуратно сложенные — будто ждали решения, останутся ли они здесь или вернутся обратно. Каждый вечер Айлин смотрела на этот чемодан, как на символ своей нерешительности: уезжать или держаться? Забывать или ждать? В университете она почти ни с кем не общалась. Приходила на пары первой, садилась на заднюю парту. И уходила последней — будто ей нужно время, чтобы собраться с силами и снова проглотить тишину своей квартиры. Но ни учёба, ни рутина не спасали её от того, что происходило внутри. Потому что там, глубоко, она проходила все стадии утраты — одну за другой. Погода будто знала, что творится в её душе: по утрам город накрывал молочный туман. Айлин выходила на улицу и видела только серые силуэты домов. Туман был как кокон — защищал от реальности, стирал контуры, делал всё будто нереальным. В квартире она держала на стуле тот самый тёплый плед, в который они когда-то укрывались вдвоём. Иногда она касалась его краем пальцев — и тут же отдёргивала руку, будто обжигалась. В наушниках играли одни и те же мелодии — тихие, медленные, без слов. Слова сейчас были опасны. Айлин убеждала себя, что всё неправда. Что Вик не мог. Что она всё неправильно поняла. Она даже видела его силуэт в толпе пару раз — хотя понимала, что это лишь игра её подсознания. Она просто не хотела верить. Гнев пришёл, как ночная гроза. Однажды вечером она вернулась домой, увидела плед на кресле — слишком знакомый, слишком тёплый — и сорвала его так резко, что пластиковая ручка шкафа осталась у неё в руке. Гром гремел так, будто отражал её эмоциональный взрыв. Молнии вспыхивали над городом, освещая квартиру резкими всполохами. Айлин злилась. На себя — за доверчивость. На него — за рану, в которую она так боялась заглянуть. Она разбирала полку за полкой, убирая всё, что хоть как-то напоминало о нём. Гнев жёг. Но как любой огонь — сгорал. Торг подкрался тихо. Вечерами, возвращаясь домой по аллее, усыпанной сухими листьями, она ловила себя на странных мыслях: "Если бы я тогда осталась…" "Если бы я выслушала…" "Если бы она не появилась…" Она открывала чат с ним. Читала старые сообщения. Перечитывала каждое слово до боли в груди. Пару раз она даже набирала его номер — медленно, по привычке, словно пальцы помнили последовательность цифр лучше, чем голова. Но каждый раз стирала номер до того, как вызов успевал пройти. Её сердце хотело связи, разум — спасения. Она пыталась договориться с собой, со своими чувствами, с прошлым. *"Если он напишет…" *"Если он объяснит…" "Если он докажет…" Это было бесконечное «если». Когда торг выдохся, наступила тишина. Не внешняя — внутренняя. Такая густая, что в ней почти нельзя дышать. Солнце опять стало появляться в окнах — яркое, холодное, чужое. Айлин смотрела на светлые пятна на полу и ничего не чувствовала. Ни радости. Ни боли. Ни надежды. Каждый день повторял предыдущий: учёба — дорога домой — плед — тишина — сон без снов. Даже музыка исчезла. Наушники лежали в ящике, не включённые ни разу за неделю. Она жила по инерции. Принятие пришло не заметно — не вспышкой, не озарением, а маленькими знаками. Одно утро она выбросила упаковку из-под старых наушников. Другое — разобрала наконец чемодан. Через несколько дней купила себе новую кружку — голубую, с небольшим сколом, но ей почему-то понравился этот скол. Ей больше не хотелось прятать плед в шкаф. Но и доставать не хотелось — она просто перестала к нему подходить. Он стал частью прошлого, а не раной. В туманах появилась лёгкость, а в ветре — не стон, а что-то почти похожее на утешение. Она впервые за долгое время включила музыку. Не грустную — просто спокойную. Чистую. И в какой-то момент поняла: боль всё ещё есть, но она перестала управлять её жизнью. Она посидела у окна, смотря на вечерний город, и впервые за несколько месяцев позволила себе подумать его имя без того, чтобы сердце сжималось до боли. Это и было принятием. Не победой, не забытием. *** Весна медленно катилась к своему финалу, оставляя после себя сладкий запах цветущих деревьев и лёгкую, почти пьянящую свободу в воздухе. В тот тёплый майский день город жил особенно размеренно: солнечные лучи мягко ложились на подоконники, ветер чуть приподнимал занавески, принося запах свежести. Айлин сидела за столом, разбирая учебные материалы. Карандаш лежал в пальцах, но мысли упрямо плутали где-то далеко, не желая собираться в фокус. Тишина квартиры была такой привычной, такой плотной, что стук в дверь прозвучал почти как выстрел. Она вздрогнула. Подойдя к двери, она машинально поправила волосы и открыла… На пороге, сложив руки в карманы и широко улыбаясь, стоял Лео Ори. — Привет! — протянул он своим фирменным, мягким голосом. Айлин моргнула, словно боялась, что галлюцинация исчезнет. — Лео! Как ты тут оказался? — выдохнула она. Он театрально вскинул брови. — Ну-у-у, есть такие чудо-аппараты. Называются самолёты. Ты не слышала о таких? — с шуточной серьёзностью произнёс он. Айлин не удержалась — губы сами растянулись в настоящую, тёплую улыбку, редкую в последнее время. — Я так рада тебя видеть! Заходи скорее, не стой на пороге. Лео шагнул внутрь. Он был в бежевых брюках и нежно-голубом свитере, который подчёркивал его тёмные волосы и спокойный взгляд. Пока он проходил в гостиную, неотрывно осматривал квартиру — не любопытством, а скорей проверяя, как она живёт, чем дышит. Айлин метнулась на кухню. — Что-нибудь выпьешь? Могу предложить чай, кофе, сок или колу. — Тогда сок, — тепло кивнул он. Приняв стакан, Лео сел в кресло — свободно, будто всегда бывал здесь. Айлин устроилась напротив, чуть натянутая, но искренне счастливая видеть знакомое лицо. — Как поживаешь? — спросил он, изучая выражение её лица внимательнее, чем обычно. — Нормально. — Учёба? — Нормально. — Город нравится? — Да… Он… нормальный, — пробормотала девушка, глядя на свои пальцы, будто на них внезапно появилась надпись, требующая внимания. Лео тихонько усмехнулся, но в этой улыбке проскользнула тень. — Знаешь, это не нормально — так часто повторять слово «нормально». Айлин вскинула глаза — и впервые за долгое время почувствовала себя словно пойманной с поличным. Лео понял больше, чем она хотела показывать. После небольшой паузы он встал, потянулся и произнёс уже бодрее, сменив тон на лёгкий: — Давай прогуляемся. Сегодня отличная погода. Ты, между прочим, до сих пор должна мне свидание. Я, знаешь ли, его оплатил. Он подмигнул почти по-детски, и в комнате будто стало на пару градусов теплее. Айлин тихо выдохнула, как после долгой задержки дыхания. — Согласна, — сказала она. — Только дай мне пару минут переодеться. Она поднялась, а Лео, оставаясь в гостиной, проследил за ней взглядом — мягким, внимательным, с той теплотой, которая не давила, не требовала… а просто была. Его присутствие в квартире впервые за долгое время разбавляло её одиночество чем-то похожим на свет. *** Уже через полчаса они шли по набережной Темзы. Вечернее солнце лениво опускалось к горизонту, окрашивая воду в тёплый янтарный оттенок. Лёгкий ветер дул со стороны реки, трепля волосы Айлин. Набережная была наполнена привычным городским шумом — гулом туристов, лай собак, гулким эхом шагов по мостовой. Айлин замедлила шаг и посмотрела вдаль, где над водой возвышались знакомые очертания Лондонского глаза. — Как здесь красиво… — в её голосе прозвучало искреннее удивление, будто она впервые видела мир после долгого заточения. Лео резко повернул голову к ней. — Что? Ты что, здесь впервые? — Ага, — кивнула она спокойно. Лео приподнял брови — это выражение лица стоило отдельной картины. — Ты живёшь здесь уже несколько месяцев и ни разу не гуляла по набережной? Хотя она в двух кварталах от твоей квартиры! Айлин пожала плечами. Безразлично, почти механически — так же, как человек, уставший удивляться собственной апатии. Они шли молча ещё несколько минут. Люди вокруг смеялись, фотографировались, останавливались у уличных музыкантов. Но Айлин будто плыла в отдельном пузыре тишины. Наконец она спросила: — Что привело тебя в этот город, Лео? — Послезавтра открытие отеля, который построила наша компания. Отец не смог прилететь, поэтому послал меня. Твой папа тоже должен был быть на церемонии. Это наш совместный проект. Но и он не смог — ему нездоровится. Айлин чуть поникла. Лео продолжил: — Он хотел, чтобы ты вместо него присутствовала на открытии. Она сглотнула. Мысль о болезни отца стукнула больнее, чем она ожидала. Айлин отвечала почти шёпотом: — Хорошо. Лео кивнул, но в его взгляде промелькнула тень сочувствия. — Отель находится в Ницце. Завтра утром вылетаем.Я прилетел в Лондон за тобой. Айлин остановилась на секунду — ветер с реки тронул края её платья. Потом она опять пожала плечами: — Надо — так надо. Они погуляли ещё немного, затем свернули в небольшой ресторан с панорамными окнами. Мягкий свет подсвечивал столики, в воздухе пахло выпечкой и свежей рыбой. Сделав заказ, они ненадолго замолчали, пока официант исчезал с подносом. Лео сцепил пальцы и подался чуть вперёд. — Ну? Как ты на самом деле поживаешь? И только не вздумай сказать «нормально». Непрошеная правда вспыхнула где-то в груди — тёпло, больно. Айлин устала носить всё в себе. Устала от тишины, одиночества, мыслей, которые давили изнутри. Она встретилась с Лео взглядом и, почти не моргнув, тихо, но честно сказала: — Мне… одиноко, Лео. Он выдохнул, будто именно этого ответа и боялся, и ждал. — Тогда поехали со мной обратно. Пробудем в Ницце неделю, а потом я тебя забираю домой. Надежда прозвучала настолько отчётливо, что Айлин растерялась. Она опустила взгляд на свои руки, на стол, на пустое место перед собой. — Я не знаю… — прошептала она. Лео замолчал. Потом его взгляд стал серьёзным, тяжёлым, как будто он наконец решился. — Когда я увидел тебя впервые, ты произвела впечатление сильной и независимой. А что я вижу сейчас? Ты убежала и прячешься. У тебя там — друзья, мама, отец, который болен, а ты сидишь здесь в своём «нормальном» городе… «Нормально» живёшь. Он покачал головой и тихо добавил, но уже жестко, как старший брат, который больше не может смотреть молча: — Побег от проблем не решит их. Хватит зализывать раны. Не позволяй одному неверному негодяю сломить тебя. Слова ударили точно, больно… но справедливо. Айлин вдохнула, глаза защипало. — Лео, это было жестко. Но… ты прав. Он коротко кивнул, смягчаясь. — Прости. Мне правда жаль, что приходится говорить всё это. Лео перевёл дыхание, ослабил голос: — Пожалуйста, поехали обратно. С переводом разберусь сам. Сдашь экзамены дома. Ты нужна отцу, Айлин. Ему становится хуже. И тебе самой тоже нужна поддержка. Одиночество тебя только ранит. Ты — Айлин Норд. Дочь Эдварда Норда. Стальной характер у тебя в крови. Девушка закрыла глаза на секунду. Все слова попадали точно в сердце — одно за одним. — Я подумаю. И до конца твоего визита… Я скажу тебе свой ответ. Лео только кивнул. Его лицо стало спокойнее — он сделал всё, что мог. А за окнами ресторан тихо заполнялся тёплым золотым светом заката, словно поддерживая её решение — впервые за долгое время сделать шаг не из боли, а из попытки вернуться к себе... *** Через день Айлин стояла перед новым отелем — современным, ослепительно белым зданием, зеркальные фасады которого отражали лазурное небо Ниццы. Майское солнце щедро разливало тепло, делая утро особенно ярким, почти праздничным. Красный брючный костюм подчёркивал её фигуру, строгий, элегантный, но с дерзкой нотой уверенности. Ветерок перебирал её распущенные волосы, время от времени закидывая локон на лицо. Она аккуратно заправляла его за ухо, чувствуя, как внутри поднимается лёгкость — давно забытое чувство. К ней подошёл Лео — в идеально сидящем пиджаке, спокойный и собранный, но с улыбкой, которая смягчала весь его вид. А рядом с ним — женщина, которая невольно притягивала к себе взгляды. — Айлин, познакомься. Это моя мама, Одри Ори. Одри была из тех людей, которые одним только присутствием задают тон всему мероприятию. Утончённая, с идеальным каре, ни одной выбившейся прядки, с фарфоровой кожей и глубокими, спокойными глазами. Её зелёный костюм строгого кроя подчеркивал статность фигуры, а дорогие серьги едва уловимо поблёскивали на солнце. Айлин протянула ей руку: — Очень приятно! — И мне тоже, дорогая! — Одри пожала её руку легко, но уверенно. — Какая же ты красавица! Копия своей мамы! Тёплые слова неожиданно защемили Айлин где-то глубоко в груди. Она чуть улыбнулась: — Спасибо! Вы тоже… Теперь ясно, в кого Лео! Лео слегка смутился, кашлянув в кулак, хотя улыбка всё же дрогнула на его губах. — Что ты, милая! — рассмеялась Одри. — Он же копия своего отца. Айлин попыталась мысленно сопоставить черты Майкла и Лео, но ничего не вышло. Она лишь мягко кивнула. — Ну что, пойдём? — сказал Лео, деликатно подхватывая разговор. Он проводил дам к их местам в первом ряду, после чего ненадолго отошёл переговорить со своим секретарём. Айлин огляделась. Перед сценой уже собирались инвесторы, архитекторы, представители прессы. Раздавались вспышки камер, негромкие разговоры, смешок. Всё было очень официально, но одновременно по-французски легко. — Как поживает твоя мама? — спросила Одри, пока они ждали начала церемонии. — Я её не видела очень давно. Айлин почувствовала, как к горлу подступает тёплая комната тоски — та самая, что открывается каждый раз, когда она думает о семье. — Хорошо… спасибо. — ответила она с мягкой улыбкой, но взгляд на секунду потускнел. Последние недели она не просто скучала по маме — её тянуло домой почти физически. Она звонила Роуз каждый день, иногда по два-три раза, лишь чтобы услышать её спокойный голос. Роуз, конечно, не верила истории про «обмен», но делала вид, что верит — из любви к дочери, из уважения к её границам. Она, как всегда, чувствовала больше, чем Айлин была готова сказать. Айлин отвела взгляд на сцену, на красную ленточку, натянутую перед входом, на микрофоны и флажки — всё это казалось чужим, но в то же время отвлекающим, почти лечебным. Сейчас она была здесь. Среди людей, среди солнца и ветра. И впервые за долгое время — не в одиночестве. Церемония была пышной и пафосной. Когда она подошла к концу Лео устроил экскурсию по новому отелю для своей мамы и Айлин. Вечером они договорились поужинать все вместе в ресторане при отеле в котором они все остановились. Айлин надела персиковое шифоновое платье и туфли лодочки. Когда она пришла в ресторан там была только Миссис Ори. Женщина объяснила, что Лео не сможет к ним присоединиться из-за срочных дел. — Я и так не вижу своего мальчика так часто как хотела бы. И даже здесь он весь в делах. — пожаловалась Миссис Ори — У вас замечательный сын! — попыталась приободрить женщину Айлин. — Да. Это правда! — улыбнулась Одри — Я рада что ты так считаешь! Я уверена, что он тоже считает тебя замечательной. У него глаза горят, когда он смотрит на тебя. — и она подмигнула смутившейся девушке. — Ну что вы? Мы просто друзья. — поспешила оправдаться Айлин. Одри многозначительно улыбнулась. — Знаешь, а ведь мы с папой Лео тоже не сразу поняли, что любим друг друга — ударилась в воспоминания Миссис Ори — Вернее, я-то сразу влюбилась, а вот Майки понадобилось немного времени что бы полюбить меня. Я ему всячески помогала — мелодично рассмеялась рассказчица Ее смех был настолько заразителен что Айлин тоже засмеялась. Тем временем Миссис Ори продолжила. — Он относился ко мне как к младшей сестре. Можно подумать он намного старше меня. Всего на два года. В общем, я его добилась. А теперь?! Он меня от себя ни на шаг не хочет отпускать. Скажу тебе по секрету, даже сюда я смогла приехать с трудом. Он хотел, чтобы я поехала с ним в командировку. — победно заключила Одри. Казалось, что должно было бы быть наоборот. Миссис Ори и сейчас очень привлекательна, а в молодости она должно быть была вообще неотразима. А Мистер Ори, что тут сказать, хоть и обладал приятной внешности, но сразу было ясно что совершенно из другой лиги. Айлин слушала, как Одри говорила о Майкле — с такой теплотой, такой спокойной уверенностью, словно любовь для них была не вспышкой, а ровным пламенем, которое согревает десятилетиями. И где-то глубоко внутри у девушки кольнуло лёгкое чувство зависти — светлой, чистой. Как же это — любить так долго и быть любимой так же сильно?.. Одри заметила её задумчивый взгляд и внезапно улыбнулась: — Вы с Лео удивительно подходите друг другу. Айлин тут же выдохнула, собираясь возразить, но Одри мягко подняла ладонь: — Да-да, знаю. Сейчас скажешь, что вы просто друзья. Возможно… — она чуть нахмурилась, но в глазах по-прежнему блестела доброта. — Наверное, я просто пытаюсь выдать желаемое за действительное. Материнское сердце, что поделать. Она немного поникла, но быстро вернула себе привычную элегантность. — Ну ладно! Лучше расскажи, как тебе жилось в Лондоне. Лео упоминал, что ты там по обмену. — Да. Всё… понравилось. — ответила Айлин, хотя знала, что звучит слишком тускло. Но Одри не стала расспрашивать глубже — она только мягко кивнула, будто всё поняла и без слов. Оставшийся вечер пролетел незаметно. Миссис Ори оказалась удивительно лёгкой собеседницей: она рассказывала забавные истории из детства Лео — как он в шесть лет надел костюм супергероя и пытался прыгнуть с гаража, как в девять написал письмо мэру с предложением «сделать школу необязательной», как в двенадцать объявил, что женится на девочке из соседнего класса, потому что «она красиво рисует и пахнет клубникой». Айлин смеялась — искренне, до слёз. И впервые за долгое время чувствовала себя частью чьего-то уютного мира. Одри между делом спрашивала о её семье, университетских друзьях, увлечениях. Айлин отвечала, сначала осторожно, но постепенно расслабилась. Казалось, Одри была одним из тех людей, рядом с которыми даже стеснение выглядело неуместным. Когда они закончили десерт — нежный лимонный тарт с кремом — и вышли из ресторана, небо уже накрыла глубокая синь средиземноморской ночи. Ветер с моря был тёплым, ласковым. У дверей лифта Одри неожиданно притянула девушку в лёгкие материнские объятия. — Спасибо тебе за вечер, дорогая. Ты замечательная девочка. Я понимаю, почему Лео так тепло к тебе относится. Айлин слегка смутилась, но улыбнулась — искренне. — И не забудь про завтра. — Одри погрозила ей пальцем с театральной строгостью. — Мы идём за покупками. Я знаю пару бутиков, которые тебе понравятся. Не смей отказывать. Айлин тихо рассмеялась: — Хорошо. Обещаю. — Вот и умница! — удовлетворённо сказала Одри и скрылась за дверями лифта, помахав напоследок. Айлин осталась одна в холле — мягкий свет ламп, блеск мраморного пола, тихая музыка, запах свежих цветов. И впервые за долгое время в груди было не пусто, а… спокойно. Она подняла глаза и поймала своё отражение в стеклянной панели: лёгкая улыбка, чуть раскрасневшиеся щёки. Может быть… я всё-таки начинаю возвращаться к себе? *** Поздним утром следующего дня Авеню Жан-Медсан шумела жизнью: звон трамвая, быстрые голоса прохожих, горные порывы ветра, доносящие аромат моря и свежего багета из ближайших пекарен. Среди этого потока, словно гармоничная маленькая процессия, шли трое: Айлин — под руку с Одри, а по другую сторону от своей матери лениво шагал Лео. — Я всегда мечтала о дочери, — с преувеличенным вздохом сказала Одри, кокетливо прижимая руку Айлин ближе. — Как хорошо, что ты здесь, дорогая! А то мне пришлось бы бродить по Ницце одной, пока мой бессовестный сын решает свои глобальные проблемы. — Я не бессовестный! — тут же возразил Лео, шутливо нахмурившись. — И вообще, я… — Айлин, он здесь исключительно из-за тебя. — вставила Одри, даже не взглянув на сына. — Маам! — протянул Лео тоном обиженного ребёнка. И Одри, и Айлин одновременно рассмеялись, будто они знали друг друга много лет, а не несколько дней. День прошёл в круговороте бутиков, новых платьев, ароматов духов, лёгких шёлковых шарфов и бесконечного веселья. Одри оказалась энергией на двух ногах — её голос звенел над примерочными, её смех заражал консультантов, а её уверенность заставляла Айлин двигаться от витрины к витрине будто на крыльях. Лео пришлось уйти — какие-то срочные дела, встреча, звонки. Они даже не удивились: он был идеальным наследником семейного бизнеса, вечно разрываемый между обязанностями. Айлин же давно не чувствовала такого тепла. Она смеялась, выбирала платья, слушала байки Одри о молодости, о глупых выходках её мужа, о первой поездке с Лео к морю. И каждый раз консультанты провожали их искренними улыбками — не натянутыми, а настоящими, светлыми. Когда солнце наконец коснулось горизонта, окрашивая город в персиково-золотой оттенок, Одри Ори, уставшая, но счастливая, объявила: — Я пошла отдыхать, иначе завтра ваш шопинг-генерал будет никудышным! Она поцеловала Айлин в щёку и скрылась в лифте. Айлин решила пройтись по пляжу. Вечерние волны осторожно касались берега; над морем летали чайки, а воздух был тёплым, почти обволакивающим. Она шла долго — босоножки в руках, песок приятно холодил ступни. И мысли одна за другой всплывали сами собой. Как всё могло быть иначе?.. Если бы однажды отец не сдался и не ушёл. Если бы пришёл к маме и попросил прощения. Если бы не позволил гордости разрушить всё дорогое. Может, сейчас мы были бы семьёй… Мама бы ворчала на него из-за сладкого. Отец бы, ворча, всё равно ел бы её блюда. Эти мысли накатывали, обжигали горло, и Айлин машинально присела на складной стул под огромным пляжным зонтом. С моря потянуло прохладой; ветер запутал её волосы. Она смотрела на тёмную воду и не заметила, как позади появились шаги. Тихие, уверенные. Песок едва хрустнул. — Можно? — прозвучал рядом знакомый голос. Айлин вздрогнула и подняла взгляд. Лео стоял прямо перед ней — в белой рубашке с закатанными рукавами, с небрежно растрёпанными от морского ветра волосами. В мягком свете заката он выглядел не как наследник миллиардной корпорации… а как тот, кто пришёл, увидев, что ей одиноко. Он протянул Айлин бутылку с холодной водой, но его взгляд был прикован не к морю — к ней. Она будто светилась в отблесках заката, но в этом свете было не столько тепло, сколько печаль. — О чём задумалась? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал непринуждённо. Айлин взяла бутылку и улыбнулась так грустно, что улыбкой это можно было назвать лишь по форме. — О чём ещё можно думать, когда смотришь на закат? Она на мгновение задержала взгляд на линии горизонта. — О жизни… и о несбывшихся мечтах. Лео тихо усмехнулся. Он чуть опустил голову, подбирая слова. — Говоришь так будто уже прожила свою жизнь. Ты ведь думаешь о нем, не так ли? Айлин мягко покачала головой. — Нет. Здесь ты ошибся. Странно, но сегодня я о нём даже не вспоминала… до этой секунды. Она улыбнулась — коротко, почти растерянно, будто сама удивилась своей честности. — Прости, — сразу сказал Лео. Она покачала головой. — Нет , не нужно извиняться. Я просто думала… о своей семье. О маме, о папе. О том, как всё у нас сложилось — или, скорее, как развалилось. Я вспоминала, как из-за своей гордости отец потерял человека, который любил его всем сердцем. И я знаю: теперь он жалеет, что не попытался нас вернуть. А я… я из-за своей обиды не хотела его видеть. Упрямо, по-детски, до последнего. И иногда я ловлю себя на мысли: если бы я так сильно не сопротивлялась, если бы хоть немного уступила… кто знает, может, они бы всё-таки помирились. Гордость одного, обида другого — вот и всё, что понадобилось, чтобы семья перестала существовать. Это так… печально. И сейчас я думаю: а вдруг я повторяю ту же ошибку? Вдруг снова позволяю обиде и гордости решать за меня? Они ведь ещё никогда не делали мне хорошего одолжения. Только ломали то, что можно было сохранить. Лео нахмурился. — О чём ты? Она поднялась, прошлась в сторону воды, позволяя ветру трепать волосы. Развернулась к нему. — О Вике. Пауза. — Я говорила с Асией. Оказывается… он действительно давно не виделся с той девушкой. Он не лгал. А я… я даже не дала ему объяснить. Слишком сильно было больно, и я просто… сбежала. Лео опустил глаза, будто решался на что-то трудное. — Я скажу тебе то, о чём точно пожалею… но не могу молчать. Он выдохнул. — Ты ещё можешь всё исправить. Вернуться. Выслушать его. Когда двое любят друг друга — шанс есть всегда. Потом добавил едва слышно: — У вас — взаимная любовь. Просто вы оба ранены. Айлин резко повернулась к нему. — Лео… — Не надо. — Он поднял ладонь, останавливая её. — Я понял всё с того самого дня, как увидел вас рядом. У меня не было шансов. Ни единого. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, искренне растерянная. — Лео, я… даже не представляла… Он горько усмехнулся. — Для такой умной девушки ты иногда бываешь удивительно слепой. Все вокруг давно всё поняли. Кроме тебя. На мгновение между ними повисла тишина — вязкая, неподвижная, будто воздух стал плотнее. Лео глубоко вдохнул. — Ладно. Решено. Он посмотрел прямо ей в глаза. — Послезавтра мне возвращаться домой. И ты летишь со мной. О переводе можешь не беспокоиться — я всё устрою. Айлин выдохнула, словно сбросила тяжесть, которую несла месяцами. — Спасибо, Лео… правда, я даже не знаю, что сказать. — Просто будь счастлива с ним, — тихо ответил он.— Иначе мне придётся сожалеть, что я уступил. Он попытался улыбнуться. Получилось печально, но по-настоящему. — И у меня есть просьба. — Конечно. Какая? — У мамы день рождения через две недели. Поможешь мне выбрать для неё подарок? — Да. Конечно, помогу. Лео кивнул благодарно. Они посидели молча ещё долго — каждый погружённый в свои мысли, в свои раны, в свои надежды. Когда небо окончательно потемнело, Лео проводил её до номера. На пороге он задержал взгляд, хотел что-то добавить… но передумал. — Спокойной ночи, Айлин. А сам, не выдержав кипящего в груди, ушёл в бар — чтобы хоть чем-то заглушить то, что уже давно решил не позволять себе чувствовать.

***

Виктор проснулся от странного чувства дежавю. Будто время закольцевалось, будто он снова проживает один и тот же день, как старую пленку. И, как в прошлый раз, дверь в их комнату распахнулась с грохотом. — Вииик! — Паркер буквально влетел внутрь, перепрыгнув через спортивную сумку на полу. — Просыпайся! Ты должен это увидеть! Вик вздрогнул, резко сел, зажмурился от света и по очереди разлепил тяжёлые веки. Горло было сухим, голос сорвался: — Что там?.. — хрипло спросил он, ртом больше ловя воздух, чем артикулируя. Паркер, запыхавшийся от беготни, сунул ему в руки планшет, словно это была бомба, которую нужно обезвредить прямо сейчас. — Айлин. Она… в Европе. Смотри сам. На экране открылась статья — длинный заголовок, но текста почти нет. Зато фотографии… слишком много фотографий. Первая — Айлин и Лео на набережной. Она идёт в лёгком платье, ветер растрепал её волосы, а Лео чуть наклонён к ней, будто слушает только её. Следующая — ресторан. Она что-то говорит, улыбается уголками губ, а Лео смотрит так, как будто в этом мире нет ничего, кроме неё. Потом снимок под навесом: Айлин сидит, поправляет волосы, а Лео, облокотившись на стол, протягивает ей стакан воды. Мягкий жест. Слишком мягкий. Ещё фото — Лео открывает перед ней дверь в кафе, как будто это его естественная привычка. Далее — Айлин, Лео и незнакомая женщина. Женщина идёт между ними, держит Айлин под руку, что-то рассказывает, а Лео смеётся. Подпись: «Айлин Норд на шоппинге с Лео Ори и его мамой». Виктор почувствовал, как всё внутри холодеет. Сжимаются пальцы. Плечи становятся каменными. Статья прокручивалась дальше сама, будто издеваясь. Открытие туристического комплекса. Лео стоит рядом с матерью по одну сторону, а Айлин — по другую. Все трое — официальные, собранные. Как семья на презентации. И последнее фото. Айлин и Лео в ювелирном магазине. Подпись блестела, словно нож, воткнутый в грудь: «По словам источников, молодые люди выбирали кольцо. Возможно — обручальное». Статья нахваливала, как идеально они смотрятся, как гармонично смотрятся их семьи, и какие перспективы несёт их союз в мире бизнеса. Виктора будто ударили. Резко. Силой. Планшет выскочил из его рук и со звуком ударился о пол. Паркер дёрнулся, но ничего не сказал. Вик молча поднялся, будто автомат, будто тело отделилось от сознания, и направился в ванную. Не хлопнул дверью — просто закрыл её тихо, почти бережно. Что-то в этой тишине было страшнее крика. Паркер виновато почесал затылок, посмотрел на разбитое настроение комнаты. Минг выдохнул и покачал головой. — Зачем ты ему это показал? — спросил он устало, без злости, только с тяжёлой грустью в голосе. Паркер пожал плечами, но глаза его были напряжены. — Он должен знать, — серьёзно сказал он. — Если у него нет шансов… пусть перестанет надеяться. Перестанет ждать её возвращения. Если они обручатся, он всё равно узнает. Так хоть сразу. Минг медленно кивнул, но в его взгляде сквозило сомнение. — Возможно, ты прав… — тихо произнёс он, хотя сам в это не до конца верил. За закрытой дверью ванной стояла абсолютная тишина. И это было хуже любого шума. Пока его друзья тревожно переглядывались за дверью, Виктор стоял в душевой, опершись обеими ладонями о холодную плитку. Струи воды били в его плечи, стекали по груди, и ледяная стена за спиной казалась теплее, чем то, что он чувствовал внутри. Он не шевелился. Только смотрел вниз — туда, где вода быстрыми потоками исчезала в металлическом стоке, затягивая в себя всё, что могла. А перед глазами… будто на внутреннем экране, снова и снова прокручивались фотографии из статьи. Айлин. Айлин и Лео. Айлин с его матерью. Айлин и кольцо. Каждый кадр — как удар. Медленный, точный, хладнокровный. Сердце будто сжали чёрные руки и не отпускали. Боль была не метафорой — она была настоящей, физической, рвущей грудную клетку изнутри. Воздух стал каким-то плотным и холодным. Он даже не сразу заметил звук. Глухой, рваный, как будто кто-то захлёбывался. И только спустя мгновение понял — это он. Это его собственные всхлипы отдавались под гул воды. Это его плечи дергались от невидимых ударов. Это его слёзы смешивались с потоками, скатываясь на кафель крупными, горячими каплями. Он попытался вдохнуть глубже, но вместо этого выдох сорвался на подобие хрипа. Колени вдруг подломились. И Виктор, словно потеряв опору не только в теле, но и в мире, медленно сполз вдоль стены и сел на холодный кафель. Обхватил голову руками, прижимая лоб к коленям, как маленький ребенок, ищущий укрытие хотя бы от самого себя. Слёзы уже не получалось сдерживать. Они рвались наружу — горячие, злые, отчаянные. Он плакал так, как не плакал никогда. Не в детстве. Не на похоронах. Не после проигрышей и травм. Сейчас — впервые — ему было по-настоящему больно. Больно так, что казалось: если он вдохнёт глубже, сердце порвётся. Мысли шли нескладно, рывками, но каждую он чувствовал как осколок стекла: Если бы можно было вернуть время… хоть на один день… хоть на час… Исправить. Сказать. Объяснить. Все то, что он упрямо держал внутри, боясь выглядеть глупым, слабым, нелепым. Он хотел стереть каждую свою ошибку, каждую недосказанность, которая выросла между ними как стена. И начать всё правильно. Чтобы у Айлин… ни на секунду… ни на мгновение… не возникло сомнения, что он любит её. Что она — единственная. Он бы говорил ей это каждый день. Каждой клеточкой. Каждым словом. Каждым движением. Он опустил голову ещё ниже и сжал кулаки. Поздно. Слишком поздно. И от этого становилось ещё хуже. Вода продолжала падать сверху ровными, безразличными струями. А он сидел на полу и плакал — тихо, ломко, как мальчишка, потерявший самое дорогое, что у него было. Стук в дверь был глухим. — Чувак, ты как там? — голос Чона звучал сначала осторожно. Ещё один стук, чуть громче. — Вик? Серьёзно, выходи уже. Ты в порядке? Его беспокойство прорезалось в каждой нотке, как будто он боялся услышать тишину — ту самую, которая случается после чего-то непоправимого. За дверью Виктор стоял неподвижно, с закрытыми глазами. Дыхание всё ещё было рваным, будто каждую секунду он подавлял новый спазм. Вода уже давно была перекрыта, но с волос капало — медленно, редкими каплями, прямо на кафель у его босых ног. Чон стукнул снова, резко, почти сердито — от страха. — Эй! Вик! Скажи хоть слово. Щёлкнул замок. Дверь медленно отворилась, и на пороге появился Виктор — бледный, с красными глазами, будто на него обрушился целый мир. Он прошёл мимо Чона так, словно тех нескольких метров до кровати нужно было преодолеть через липкий туман. Ни слова. Ни взгляда. Просто прошёл. Чон замолчал. Вик дошёл до своей кровати и сел. Медленно, будто каждое движение давалось ему через усилие. Руки безжизненно легли на колени. Он дышал неглубоко, точно пытаясь не дать себе сорваться снова. Чон осторожно подошёл ближе. — Мы… здесь, ладно? — мягко сказал Чон, но без попытки утешать. Он знал: сейчас это не то, что нужно. Вик даже не кивнул. Только моргнул медленно, будто с усилием возвращая себя обратно в тело. В воздухе висела тяжесть — плотная, почти осязаемая. Тяжесть человека, которому будто вырвали сердце, но он всё ещё продолжает дышать из привычки.

***

Ребята собрались в гостиной — кто стоял, кто сидел, все напряжённые, как перед дракой. Первым заговорил Паркер, раздражённо швырнув пульт на стол: — Ну и что теперь? Будем просто смотреть, как он разваливается? Он держался всё это время только на надежде Минг скрестил руки на груди, мрачно уставившись в стену: — Ты сам видел эти фото. Даже самый крепкий мужик бы сломался. — Да не в фото дело! — рявкнул Паркер. — Он себя жрёт! Сам! Это хуже. Чон зло выдохнул, потерев лицо ладонью: — Я думал, он уже выгрёбся… А теперь — снова туда же. Паркер скрипнул зубами: — Слушайте, если он так же будет дальше… я не знаю, сколько он выдержит. Он говорил грубо, но голос сорвался. Чон поднялся, сжал руки в кулаки: — Мы должны что-то сделать. Не давить, не лезть — но хоть… держать рядом. Если оставим его одного, он разлетится как стекло. Минг медленно кивнул, хмурясь: — Согласен. Будем следить. Чтобы ел. Чтобы спал. Чтобы не пил одну воду из душа, мать его. — А если он сорвётся? — спросил Паркер. — Тогда вытащим. Как всегда — он наш брат. Все молча согласились. В гостиной стало ещё тише. Тишина была не пустой — она была решением. — Ладно, — сказал Чон, глядя в сторону комнаты Вика. — Он рухнул. Теперь наша очередь держать. Паркер вздохнул, сел на диван и нервно потер шею: — Если… если бы она только вернулась. Всё бы стало по-другому. — Она вернётся, — неожиданно уверенно сказал Минг. — А до тех пор он не останется один. Поняли? — Поняли. И ещё немного тишины — тяжёлой, брутальной, но честной. Тишины мужчин, которые готовы держать друга, даже когда он сам себя не держит.