У секретов есть издержки

Как-то быстро заканчивается культурная программа от Джареда Падалеки. Пять взрослых мужчин заинтересованно разглядывают улицы, известные музеи, парки, а как только солнце благородно начинает откланиваться, Джаред снимает с себя маску интеллигента и нарушает размышления группы таким желанным: «Давайте уже в бар пойдем?». — Черт, я уже думал, что сегодня никто это не озвучит, — смеется Адам Фергус. — О, да, мы в деле! — Эклз хлопает в ладоши. — А помните тот, что в паре кварталов от отеля? Там было охренеть как весело в прошлом году! Компания активно поддерживает предложение и все пятеро возвращаются к отелю. Весь день Дженсен и Миша едва ли обмениваются парой фраз. Самое важное взаимодействие было в музее: ребята старались сообразить экспресс-тур, пока Миша не замедлился возле картины под названием «Ночная терраса кафе». Компания недовольно закряхтела, подначивая поскорее уйти, но Миша махнул им рукой и пообещал догнать. Оказывается Дженсен все это время стоял за его плечом, пока тот разглядывал детали и предавался воспоминаниям. — Кон в Риме... — послышалось из-за плеча и Миша резко обернулся. — Да, я... почему-то я тоже вспомнил его. — Сколько было Уэсти? Три или четыре? Парень держался до победного, пока дядьки отдыхали посреди ночной улицы, — Дженсен улыбнулся и скрестил руки на груди. Миша согласно покачал головой и мягко рассмеялся. Так приятно просто улыбнуться, на долю секунды возвращаясь в это забытое ощущение. Он невероятно скучал. — Странно, на картине Арль, а вспоминается Рим... — Атмосфера, я думаю, — спокойно произнес Эклз и шагнул в сторону парней, что оторвались уже далеко вперед. — Кажется, мы серьезно отстали... «Спасибо и за это», — промелькнуло в голове Коллинза. Он смотрел вслед ускользающему Эклзу, а затем снова перевел взгляд на картину. Сколько еще человек из команды может остановиться на этом месте и сказать, что вспоминает Рим? Ноль? Коллинз мягко улыбается сам себе и двигается в сторону ребят.

***

Вечер выдается достаточно веселым, на что Миша не рассчитывал. Его мысли были настолько потеряны в том, как взаимодействовать со своим бывшим любовником, что он забыл о присутствии сразу трех членов этого «сверхъестественного» экипажа. Адам был в ударе и не позволял никому унывать. В какой-то момент показалось, что Эклз даже устал от бесконечного трепа, поэтому плавно перетек к барной стойке, что-то импульсивно обсуждая с барменом. Миша от всего сердца старался не отвлекаться от главного разговора, но перелет и внушительное количество алкоголя давали о себе знать. Он устал, расслабился и утратил способность фокусироваться. — Это все еще мучает тебя? — неожиданно послышалось возле уха. Джаред со своими щенячьими глазками и поджатыми губами. Миша даже не сразу осознает, что тот и правда говорит сейчас об Эклзе. — Амм... не понимаю, о чем ты, — Миша натягивает улыбку и делает последний глоток виски. — Схожу-ка я в уборную... — Приятель, — робко останавливает Джей, хватая за локоть. — Я серьезно. Хочу извиниться за то, что произошло на съемках. Это было не мое дело, но я просто опешил. Действий моих это не оправдывает, но... Я когда узнал, что... В общем... — Джаред, нет, хватит. Мне не хочется это обсуждать. Если ты переживаешь, что приложил руку... нет, это не твоя вина. Прости, мне нужно отойти, хорошо? Джаред снова поджимает губы, выражая сочувствие, но все-таки отпускает Мишу. Нет, это не паника, которую нужно немедленно укрыть от лишних глаз. Он и правда устал. Хотелось как-то закончить бессмысленный разговор и привести себя в порядок. Неужели он как щенок наблюдает за Эклзом? Неужели это так очевидно? Он точно не злился на Джареда. Ни в первый раз, ни сейчас. Падалеки и правда не был виноват — Миша не соврал, да и вообще трудно и никчемно было искать виноватых. Все вышло так, как вышло и обратного пути давно не было. Коллинз заходит в уборную и сразу же направляется к раковинам. Щеки горят и теперь он лично убеждается в их пунцовом оттенке. То ли алкоголь, то ли стыд, то ли все вместе. В небольшом помещении играет громкая музыка, будто он зашел в уборную ночного клуба. Несколько парней активно и пьяно обсуждают какую-то девушку, еще один пытается привести себя в чувства, изрядно перебрав с алкоголем. Миша неосознанно наблюдает за их действиями, погружаясь в свои мысли о том, как он, оказывается, любит быть незаметным, неузнаваемым. Это такое теплое и приятное ощущение — быть чужаком. Никто не тычет в тебя телефоном, никто не пытается взять автограф для двоюродной сестры, никаких заезженных «охренеть, чувак, ты же Кастиэль?». В любой другой день ему это доставляет искреннее наслаждение, но сейчас, опираясь на раковину мужского туалета, он благодарен тому, что может просто поразмышлять в относительной тишине. В уборную начинают набиваться мужчины. Коллинз понимает, что пора занять кабинку, пока его не втиснули в очередь и он не «проспал» тусовку с друзьями. Расстегивая ширинку, он размышляет о размерах кабинки. Довольно большая — целая отдельная комната, для такого небольшого бара. Глупые мысли заставляют улыбаться самому себе. Да, он здорово пьян. Справив нужду, он поползет к двери, все еще размышляя о кабинках и популярности. Его путь преграждает парень примерно того же роста. Нахал чуть ли не выламывает дверь в уборную. — Черт, я так инфаркт заработаю, — шипит Миша и поднимает глаза на взломщика. — Опять ты... — выдыхает Эклз, прожигая взглядом. — О, ну прости меня, ради бога! Если подвинешься немного, то я выйду из кабинки быстрее. Но Эклз не двигается. Он замирает, как хищник, который только что высмотрел раненого зверька — кто-то здесь явно планирует полакомиться. Миша устало опускает плечи, не желая ввязываться в эту игру, — он просто хочет уйти. Музыка отдает в голову какими-то жуткими попсовыми басами. Пока дверь в кабинку была закрыта, Миша и не замечал этого. Эклз облокачивается на косяк, удерживая дверь в таком положении, чтобы стоящего внутри кабинки не было видно. Он выглядит все так же потрясающе, как и рано утром в дверях номера Коллинза. Может, немного волосы растрепались и футболка прилипла к груди из-за жары, но это только придает шарма. — Что? — отрывисто произносит Коллинз и пожимает плечами. — Так и будем тут стоять? — Может я хочу посмотреть на тебя немного, можно? — Я не картина из музея, чтобы стоять и праздно пялиться. Можно я пройду? — Да, ты прав, — Эклз облизывает губы и делает шаг в сторону Коллинза. — Если бы ты был картиной, тебя пришлось бы запереть в холодном и одиноком помещении, — Дженсен проталкивает Мишу двумя пальцами и закрывает дверь изнутри, — а я не хотел бы любоваться тобой только раз в год. — Дженсен, что ты... Миша пытается выглядеть безразличным, но его сердце прямо сейчас выстукивает невероятные ритмы. Ужасные попсовые ритмы, как и музыка в мужском туалете приличного бара. Тусклый свет в кабинке не дает разглядеть каждую черту любимого лица, но Мише достаточно блеска в глазах. Он знает, что его ждет прямо сейчас и колени потряхивает от предвкушения. Теплая рука ложится на его грудь, прокатываясь по шву на рубашке; вторая рука еле скользит по талии, оставляя после себя дорожку из мурашек. Губы пересохли, он пытается их облизать, но невольно посылает сигнал. Эклз не спешит, он мучает его осторожными касаниями, будто в первый раз изучая маршрут, дотрагиваясь до разных частей тела и каждый раз наблюдая за реакцией. Миша вопит изнутри. В его груди эйфория сливается с горечью, потому что даже пьяным он осознает — Эклз воспользуется ситуацией, а затем сбежит. Поимеет и снова оставит его с разбитым сердцем. От этого осознания становится как-то проще. Если он заранее знает исход, разве это не идеальный шанс быть таким же гадким и просто получить удовольствие? — Чего ты медлишь, Эклз? Может еще на свидание позовешь? — Может и позову, — он горячо выдыхает возле чужого уха, прихватывая зубами мочку. Коллинз мычит от удовольствия. — Я считаю... считаю до трех и... ухожу. Глаза закатываются от удовольствия, ноги становятся ватными, но он чувствует, что Эклз крепко обхватил его талию. Бывший любовник продолжает прокладывать языком мокрую дорожку по длине шеи, успевая покусывать кожу на некоторых участках. — Раз... — рука Эклза двигается по чужим брюкам вдоль бедра. — Д... два... — вздыхает Миша, когда рука едва касается члена. Эклз переводит взгляд на губы Коллинза и довольно улыбается. Он легонько водит ладонью по внутренним сторонам бедер, нарочно касаясь возбужденного органа. — Давай... скажи это... — Ненавижу тебя... — скулит Миша, прижимаясь всем телом к Дженсену. — Нет, это не то, что я хочу слышать прямо сейчас! Миша потерянно моргает. Он уже давно вышел из реального мира и даже алкоголь никогда не производил на него такого впечатления, как Дженсен, мать его, Эклз. Сейчас он где-то далеко от публичного помещения, растворяется в нарастающем возбуждении. — Три, — низко произносит Эклз, резко зажимая член через ткань брюк. Он накидывается на потерянного Мишу с горячим, мокрым, жадным поцелуем. Коллинз может только стонать, хватаясь за чужую футболку, углубляя поцелуй и требуя еще больше Эклза прямо сейчас. Они сбивают автомат с полотенцами, жмутся то к одному, то к другому углу, пытаясь найти идеальное положение. Но кого они обманывают — все, что с ними происходит — уже идеально. Миша резко обрывает поцелуй и толкает Эклза к другой стене, хватаясь за бляшку ремня. Дженсен похабно наблюдает за каждым движением, мокро облизывая губы и невольно кивая. — Парень, я вообще-то пиздец как сильно отлить хочу! — шипит Эклз, ощущая мягкие пальцы на своем члене. Он резко выдыхает и закидывает голову назад. — Ничего страшного, потерпишь немного, — командует Коллинз и опускает свободной рукой крышку унитаза. — Иди-ка сюда. — Потерпишь? Ты же знаешь, что потом будет адски больно, — канючит Эклз, но все равно подается бедрами вслед за рукой Миши. — Прекрасно! Я буду очень счастлив, если тебе будет больно. Ты заслужил. Он звучит уверенно, но Эклз способен различать тон Миши: он знает точно, когда тот пытается доминировать и когда зол на самом деле. Сейчас ощущение контроля над ситуацией заставляет быть немного засранцем, но это игра и Дженсен с огромным удовольствием принимает правила. Миша вскидывает бровь и садится на унитаз, притягивая к своему лицу бедра Эклза. Дженсен возмущенно-возбужденно глядит на Мишу и вскидывает руки. — О, серьезно? Может тебе еще кресло организовать, Корлеоне? — Повозмущайся, давай. Мне уже не пятнадцать, чтобы ублажать тебя стоя на коленях. Мое больное бедро дает о себе знать, имей хоть капельку уважения! Выражение лица Эклза резко меняется: он отводит некогда озорные глаза, пытаясь спрятать ощущение полного разочарования. Дыхание все еще рваное, от идеальных движений умелых рук Коллинза, но настроение явно мрачнеет. — Ну что не так? — выдыхает Миша и ослабляет хватку. — Прости меня... — О, нет! Нет, нет и нет! — протестует Коллинз, все еще восседая на толчке. — Даже не смей извиняться, не порть мне впечатления, пожалуйста. Давай-ка мы закончим то, что начали, а потом ты будешь болтать. А лучше вообще давай ничего не будем обсуждать. Я хочу получить свое и... — Что? — шепчет Эклз, делая шаг назад. Он смущенно прячет обнаженный член в трусы и застегивает ширинку, нервно сглатывая. Что-то пошло не так. Коллинз устало облокачивается на бачок и тяжело вздыхает — момент упущен, просто прекрасно. Пока Эклз мечется по кабинке, Миша внимательно наблюдает за его хмурым лицом, пытаясь предугадать, о чем он думает. Вроде бы все справедливо: неужели Коллинз не заслужил своей порции удовольствия после всего, что произошло? Интересно, на что рассчитывал Дженсен, когда наращивал свои сексуальные обороты. — Давай уже, скажи... Сколько можно ходить туда-сюда? — Ты делаешь это только потому, что хочешь мне отомстить? Просто потрахаться в ебучем толчке какого-то бара и забыть все? — Дженсен произносит это так горько, что в груди Миши рождается ощущение, похожее на стыд с примесью разочарования в себе. — А ты планировал потрахаться в толчке и что, проснуться в одной постели? — удивляется Миша. — Принести мне, может быть, чашечку кофе рано утром? Давай ты не будешь делать вид, что намеренно шел сюда, забрел в мою кабинку, потому что все эти месяцы мечтал о примирении. — Да не знаю я, Миш, не знаю, о чем я думал! Я просто увидел тебя, снова, блять, увидел и... я же скучал. Ты выставляешь все так, будто я просто свалил и забыл. Но мне было больно, мне до сих пор хреново. И я не знаю, чего хочу на самом деле. — И чем мне тебе помочь? Провести психоанализ, убедить, что мы снова должны быть вместе, потому что это всегда был больше, чем просто секс? — Что-то я не уверен, что сейчас для тебя это больше, чем секс, — выдает Эклз и скатывается вниз по стене, запуская пальцы во влажные от пота волосы. Внутри Коллинза разрастается настоящее извержение. Черт возьми, «не уверен» он. Кто из них двоих оказался обманутым и выброшенным на произвол судьбы? Кто терялся в этих чувствах, пытаясь запивать свою боль? Кто рыдал в объятиях жены от переизбытка эмоций и боли, которые разорвали его сердце в клочья? Миша нервно потирает лицо руками и бросает на Эклза обреченный взгляд. — Ты растоптал меня, Эклз. Впервые в жизни я чувствовал такую боль, которую не мог залечить ни один разговор, ни одна медитация. Я провел все это время с семьей будучи призраком. Физически был рядом, а вот духовно — напрочь отсутствовал. И я не знаю, как после всего этого у тебя хватило смелости ворваться в эту чертову кабинку и провернуть свою сцену прощания в отеле... По щекам Миши текут слезы, но его голос звучит ровно, идеально ровно. Это всего лишь горькое воспоминание, и оно не может разрушить его снова. В какой момент он заставил себя быть таким стойким? Мысли прерывает телефонный звонок — это Джаред. Миша возвращается в реальность: сколько времени они уже находятся в этой кабинке? Дженсен отвечает коротко и быстро, но искренне удивляет Коллинза, когда произносит: «Да, он со мной. Брат, нам нужно поговорить, а вы возвращайтесь, ничего страшного. Отпишись завтра, как проснешься, договорились? Все, обнимаю». Что произошло с Эклзом за это время? Он не скрывает ничего от Джареда. И почему Джаред решил извиниться перед Мишей? Может Коллинз не знал чего-то очень важного и в этот раз точно все испортил? Мужчина небрежно стирает слезы рукавом рубашки и прячет лицо в ладони. Они могли встретиться в кафе, могли пообщаться в номере отеля, но два известных актера распластались по чертовому сортиру и пытаются выяснить отношения. — Ты ни разу мне не сказал, что чувствуешь... — наконец, заговорил Дженсен, стеклянным взглядом сверля противоположную стену. — Все, о чем ты сейчас говоришь... Я просто в ужасе. Я не знаю, что ответить. Мне нужен был хоть какой-то знак, чувак, я же не был уверен в том, что делаю, но ты... ты так легко сдался, — Дженсен улыбается одним уголком рта, но это далеко не счастливая улыбка. — Ты разозлился на меня в парке, и все оставшееся время вел себя как мудак. Я не говорю, что ты должен был... должен был делать или говорить что-то грандиозное, но... Ты даже не дал понять, что для тебя это важно. — Я не давал понять? О чем ты говоришь, я был разбит. Я вел себя как сумасшедший, а не как мудак, неужели ты не понял, как мне больно было терять тебя? — Нет, не понял. Ты грубил мне, не хотел разговаривать, пытался все время задеть меня, — Эклз устало потер переносицу, тяжело выдыхая. — Я был уверен, что ты психуешь, потому что я больше не сплю с тобой. Ты и в парке говорил, что я тобой воспользовался. Сейчас ты снова выдаешь, что хотел просто переспать... Я... Уже ничего не понимаю. Чувствую себя убого. Больно видеть его таким. Когда они вообще разговаривали о своих чувствах так открыто? Это искреннее счастье и великая боль, потому что чувства связаны с их отношениями, но они не счастливые, не светлые. Миша облокачивается рукой о бачок и поднимается на ноги, перемещаясь на кафельный пол, где сидит Эклз. — Чувак, твое бедро... не надо! Миша не слушает, неуклюже переворачивается на колени и пытается пролезть между бедер Дженсена, оказываясь напротив чужого лица и мягко укладывая ладони на шею. В тот момент, когда Коллинз любит, Эклз был уверен, что это просто секс для него. Иногда нам кажется, что достаточно действий: томных взглядов, ободряющих касаний; но еще людям нужны слова. Нужно иногда озвучивать то, что творится внутри. Даже если это плохо, неправильно; даже если это делает нас жалкими, ничтожными. Если возникает выбор между «молчать» и «говорить», нужно всегда говорить. Пережить невзаимность проще, чем постоянные терзания «а что было бы, если бы...». — Я потерял частичку себя, когда ты ушел. Нет, не частичку, — я потерял так много, сколько еще никогда в жизни не терял. Ты прав, я боялся быть ненужным, поэтому изводил тебя. Мне казалось, что это очевидно, но... на деле все не так просто. — Миш, ты не должен... — Дай мне закончить, хорошо? — мягко убеждает Миша, поглаживая горячую шею Дженсена. — Перед моим отъездом мы с Викки все-таки поговорили. Это было ужасно и прекрасно одновременно. Я сказал, что испытываю к тебе чувства, за которые мне очень стыдно... сейчас только внимательно слушай, не начинай накручивать, ладно? — Я слушаю тебя, — шепчет Дженсен, касаясь щекой Мишиной руки и нежно накрывая его своей ладонью. — Я вбил себе в голову, что это должен быть только секс, да. Но это никогда не было правдой. Мы проводили столько времени вместе, я наслаждался каждой минутой с тобой. В постели, в разговоре, в магазине, в компаниях, на площадке... всюду. И спустя столько лет на меня снизошло озарение — установка, под которой я жил, никогда не работала, понимаешь, о чем я? Должно было быть просто, верно? Именно так ты мне говорил. Я рыдал на коленях у Ви, потому что был уверен, что это предательство. Любить тебя — предательство... Глаза Эклза широко распахнулись. Он еще крепче вжался в руку Коллинза, будто пытаясь задержаться в этом моменте, запрещая пропадать куда-либо. Они смотрят друг на друга такими ясными, добрыми глазами. — Я любил тебя, Дженсен Эклз. Все это время так сильно любил и так сильно старался не замечать этого чувства, чтобы не быть плохим мужем, плохим отцом, плохим человеком. А Викки посмотрела на меня, как на умалишенного и спросила: «А ты не знал?». И я не знал. Будто все вокруг нас знали, а мы продолжали разыгрывать спектакль. Не вдвоем, а на виду у других... — Миш... — шепчет Эклз и его глаза наполняются слезами. Он тянет Коллинза за рубашку, чтобы тот приблизился к нему, оказался сейчас еще ближе. Их губы соприкасаются и это так нежно, чувственно. Слезы текут по щекам Дженсена, придавая поцелую соленый привкус, но Миша только крепче прижимается. Когда они снова смотрят друг другу в глаза, Дженсен нежно проводит ладонями по щекам Коллинза, а затем касается губами каждого участка лица. Маленькие поцелуи, как маленькое успокоительное в самую трудную и волнительную минуту. — Я больше никогда тебя не оставлю, слышишь? Если ты найдешь в себе силы, — прости меня за то, сколько боли я причинил своим решением. Мы снова упустили время... Еще несколько месяцев коту под хвост. — Не говори так. Сколько бы мне еще пришлось жить в своей лживой голове, если бы это не встряхнуло меня? Сколько бы ты думал, что мои намерения несерьезны? Я прощаю тебя прямо сейчас! Я обещаю, что мы не вернемся к этому. — Хорошо... Я понял тебя, — мягко говорит Эклз, разглаживая воротник чужой рубашки. — Давай-ка мы свалим отсюда, что скажешь? Миша не произносит ни слова, он хватается за плечо Эклза, чтобы подняться на ноги и потирает затекшие лодыжки. Да, точно не пятнадцать лет. Зрелище заставляет Эклза улыбнуться. «Слава богу, что ему давно не пятнадцать», — думает он. Они пытаются привести себя в божеский вид, разглаживая одежду и поправляя прически. Миша озирается по сторонам, задумчиво покусывая губу. — И как мы теперь выйдем? Что, прямо вместе? — Глаза в пол опусти и выскакивай так быстро, как только сможешь, — улыбается Эклз, подбодряя хлопком под зад. Миша плавится в улыбке, но не забывает наиграно закатить глаза. Когда его руки касаются щеколды, Эклз резко оборачивает мужчину и к себе и снова прижимает к стене в поцелуе. Жадный, требовательный, но такой родной, уже не бывший любовник. Им еще столько нужно обсудить, столько нужно наверстать. А сейчас Эклз заглядывает в большие голубые глаза и нежно улыбается, поглаживая щетину. — И я люблю тебя, Миша Коллинз, — выдыхает Эклз и будто камень с души срывается. Его глаза сияют, грудная клетка расширяется от заполняющего ее счастья. Он подносит руку Миши к своим губам и нежно касается. Каждый пальчик, каждый сантиметр и такой интимный, важный поцелуй в середину ладони. — В ближайшую ночь я буду говорить тебе это так часто, пока язык не отсохнет. Потому что я люблю тебя... люблю, всем сердцем и никто мне не запретит любить тебя, пока меня не станет, — Дженсен снова касается губ Миши, но нежно и мимолетно. — К черту, и даже тогда я буду любить тебя. — Звучит, как начало какой-то невероятной главы, — улыбается Миша. — Разделишь ее со мной, самый невероятный мужчина? — Абсолютно точно, самый невероятный мужчина.