Тысяча историй, один мир

Барбара - хорошая девочка. Барбара - медик, пастор в церкви Фавония, любимая сестренка действующего магистра и задушенная собственной популярностью певичка. А еще, возможно, она совсем немного влюблена в сестру Розалию. Это же не плохо?

***

Джинн Гуннхильдр талантлива в обращении с мечом, ведении дел, да и в целом идеальна во всем. Барбара смотрит на нее восхищенно, пытается превзойти, доказать, что достойна стоять рядом. Барбара же тоже Гуннхильдр, у нее точно должно все получиться! Меч оказался слишком тяжелым для тонких рук. Она роняет его раз пять в попытках повторить хоть одно движение Джинн. Книги мудреные, сложные для детского ума и Барбара хорошо, если слово из этого понимает. Матушка качает головой и советует не забивать голову глупостями, прогоняя ее из библиотеки. /Джинн могла это все еще когда была младше тебя. Не получается? Значит не пытайся, поищи что-то другое./ Барбара больше не хочет смотреть на сильную-крутую-великолепную-талантливую Джинн в форме рыцаря Ордо Фавониус, а потому сбегает с трибун рядом с тренировочным полигоном в собор. Там красиво, тихо и не говорят про Джинн. Весь оставшийся день, пока сестрица не находит ее, Барбара смотрит на точные движения сестры Грейс, которая обрабатывает раны неудачливых путешественников и решается. В ее памяти всегда идеальная Джинн не умеет обрабатывать раны, делает перевязки очень неловко и криво. Почему бы ей не попробовать? Вечером, по возвращении домой, Барбара перерывает всю семейную библиотеку, зачитывается медицинскими справочниками и словарями вместо легенд и сказок на ночь, выписывает в толстую тетрадь непонятные термины. На следующий день она спрашивает об этом всем сестру Грейс и уже вовсе не вспоминает про свою неидеальность и Джинн. Глаз Бога у нее появляется сам собой, а Барбаре, оказывается, нравится петь и это прекрасно. Она по-прежнему лечит людей, но уже своим пением и оказывается на удивление талантлива в магии. Главное - не думать, что этим учится сражаться и убивать людей. Но кровь ведь тоже поддается ее контролю... Не думать, на удивление, сложно.

***

Магистр Варка уезжает куда-то, прихватив с собой всю кавалерию, а идеальная Джинн становится действующим магистром. На самом деле для Барбары Джинн уже вовсе и не идеал, но привычка есть привычка. Проходит всего месяц после ухода магистра, а Барбара привыкает по-хозяйски заходить в кабинет сестры каждый день ровно в семь часов вечера, спустя час после конца официального рабочего дня, и выгонять оттуда его хозяйку - ей совсем не хочется лечить от переутомления упрямую сестру и приходится показывать, что упрямство у них семейное. А потом Барбара впервые встречает сестру Розалию. Она отходит за лекарствами для человека, которого вообще видит впервые, но проезжие нередко заходят в собор. Вместо склада с лекарствами ее утягивают в темный коридор, прижимаются к спине объемным бюстом и холодят ледяным голосом. - Этот человек доставит достаточно проблем твоей сестрице, - бархатный шепот, дыхание щекочет ухо, чужие пальцы жестко, почти до синяков, сжимают плечи.- Мы ведь не хотим этого? Барбара упрямится, поворачивает голову и навязывает зрительный контакт. - А вдруг вы ошибаетесь? - делает свой ответ очевидным. Розалия смотрит почти умиленно, изгибает губы в насмешливой улыбке и ничего не говорит. Только гладит на прощание неестественно холодной рукой по голове, как несмышленого ребенка, и уходит, ступая бесшумно, несмотря на каблуки. Розалия не ошибается. Этот человек крадет нечто важное, ранит несколько рыцарей. Сестрица Джинн не спит ночами, организовывает расследования, а Барбара виновато тупит взгляд и не гоняет ее с работы, как обычно. Только носит завтраки-обеды-ужины и напевает колыбельную, облегчая головные боли. В следующий раз Барбара послушно меняет лекарство на яд и улыбается, несмотря на собственные дрожащие руки. Розалия снова мягко гладит ее по голове в знакомом коридоре и все также ничего не говорит. Барбаре это почему-то нравится. Нравятся чужие холодные руки, улыбки краешком губ и на самом деле вовсе не леденящий душу, а приятный голос.

***

Это должно было когда-нибудь случиться. Барбара с каждым выступлением перед публикой становится все популярнее, и у нее даже собирается собственный фан клуб. Фан клуб этот приставучий, не дает ей прохода и заставляет прятаться за сестрами Грейс и Викторией, лишь бы не быть разорванной на тысячу маленьких Барбаринок. Но в этот раз она вышла одна. Всего лишь в лавку Флоры, потому что у них закончились запасы цветка-сахарка. Барбара испуганно распахивает глаза, смотрит на пьяных вдребезги Альберта (он был слишком доставучим, чтобы не запомнить его) и еще нескольких мужчин. Они выше ее почти в два раза, зажимают в узком переулке и воняют перегаром за километр. У нее слезятся глаза от этого отвратительного запаха и в чем-то она даже начинает понимать ненавидящую пьяниц Диону. Ее хватают за плечо, тянут грязные руки к платью... И все заканчивается. Альберт хрипит, беспомощно машет руками, ледяные копья прибивают его и остальных к стенке, крошат кости, промораживают насквозь. Тела застывают ледяными фигурами, а после неожиданно рассыпаются на крошево. Лед хрустит под знакомыми сапогами, а Барбара вскидывает испуганный взгляд выше, от замерзшей крови, к вечно спокойному лицу. Сестра Розалия брезгливо осматривает то, что раньше было людьми, медленно подходит к Барбаре и ласково гладит по щеке. - Можешь плакать, - звучит равнодушно, но рука уже ласково скользит на затылок и оттуда - на узкую спину, поглаживая. Сейчас она, на удивление, обходительна и нежна. Барбара качает головой, но душит всхлипы в зародыше, заглядывая в эти бесчувственные глаза-стекляшки напротив. Руки сами обхватывают чужую спину, тело жмется ближе - алый лед, пачкающий сапоги, ее абсолютно не заботит. - Смелая девочка, - сестра Розалия ставит точку и улыбается, снова только уголком губ. А после прижимает Барбару к обшарпанной стенке этого грязного переулка и целует сухими губами, вымораживая душу, до нехватки воздуха. Поощряет. Они целуются еще достаточно долго, а когда выходят из переулка, Барбара ступает по ледяному крошеву совершенно спокойно. Она ни о чем не жалеет. Ей их совершенно не жалко.