Какая разница между мячом и скейтом?

Стенд достижений школы огромен: множество кубков, медалей и фотографий разных времен. Награды обозначали первое место, завоеванные Кэтсу Оосавой. Когда тот покинул школу, спортсмены еле добивались меди, из-за чего все надеялись на его дочь. Думали, она сможет вернуть былую славу, нагло украденную временем. Девушка, стоя посреди коридора, смотрела абсолютно пустыми глазами. Злость пропала, стоило увидеть ненавистную ей имя и фамилию на медалях и фотографий, — «Кэтсу Оосава». Никто не подозревал, каким садистом тот являлся, после аварии и конца карьеры. Единственный вопрос на протяжении трех-четырех лет крутился у нее в голове, — Почему я? — ответ так и не находился. Никто не желал на него отвечать, даже Каору. Как будто ей назло, на фотографии улыбается девочка, учащаяся в младшей школе, а рядом с ней вся ее команда; подруга-капитан. Это Мисаки, только четыре года назад. Тогда был всего лишь тренировочный матч против Синдзюку, где они последний раз победили их, а дальше пошла черная полоса. Обычный, ничего не стоящий матч, но фотография с него висит на этом стенде, дразня волейбольный клуб окончанием побед. Здесь были и другие награды и среди них есть победы Мии: скейтбординг сейчас активно продвигают, а в частной школе парень продвигает своими силами ещё больше. – «В тринадцать лет ты смог получить статус кандидатуры в сборную, а я до сих пор не интересую никого». В памяти стали всплывать жуткие тренировки, из-за которых хотелось выть от боли в мышцах ежедневно. Смотреть на блестящий стенд тошно, поэтому, глубоко вздохнув, она решила идти на крышу, прячась от всех людей. Уверенная походка сменилась на дрожащую и сковывающую: тяжесть в теле заламывала и замедляла, а боль начала нещадно давить. Хотелось свернуться в комок, а Оосава медленно понимала, что происходит с ее организмом... Перед ней на стуле сидит самый лучший травматолог-ортопед, а рядом ее самый лучший друг — Каору Сакураяшики. – Как это вы говорите, что миорелаксанты не помогают? – врач был удивлен данным заявлением. – Вот так, – ответила Мисаки, обняв себя руками и немного согнувшись от боли. – У меня до сих пор все тело болит, хоть на стену лезь. Исао, работая в своей сфере более десяти лет, не встречал таких случаев, где даже самый сильный миорелаксант не помогал юному организму. – Кэтсу не сможет в ближайшее время успокоиться. – тяжело вздохнув, программист напомнил всем присутствующим о главной проблеме. – Садист у тебя отец, Мисаки-тян. – врачу была известна вся ситуация с семьёй Оосавы, но ничего он не может сделать с этим, остаётся только помочь. – А я когда-то думал по-другому, будучи фанатом нашей сборной. – Исао, скрестив руки, принимал важное решение, которое повлияет на жизнь волейболистки, и сомневался в его правильности. Серьезный взгляд был устремлён на Каору, который, как раз, и привел девушку к нему с такой проблемой. Сейчас скейтер должен принять или же отклонить тот способ, который он ему предложит. – Обезболивающие на гормональной основе я не хочу предлагать, неизвестно как это повлияет на ее будущее состояние. Наркотические обезболивающие тоже опасны для нее, но они будут эффективнее. – Сакураяшики взглядом сказал, чтобы тот объяснил. – Они вызывают привыкание, дарят чувство эйфории на несколько минут после введение в организм, действуют до шести часов и более. Эти обезболивающие не подойдут спортсмену, так как может вызвать асфиксию, брадикардию, гипотонию и некоторые нарушения пищеварительной системы. Я, правда, боюсь прописывать даже самый слабый анальгетик. – Я готова к этому. – стойкое согласие привело двоих мужчин в лёгкое замешательство. Каору хотел запротестовать, о чем говорило его позже изменившееся лицо, но Кавано уже решил поговорить с самой Мисаки. – Если у тебя сейчас полностью физическая боль, то после полного окончания принятия препарата, может возникнуть психосоматика. Ты, в конце концов, все равно будешь чувствовать боль, но уже это не мышечные ткани повреждены, а твое подсознание, на основе прошлого опыта, будет воспроизводить ее. – серьезно с укором объяснил врач, глядя в пустые тёмно-синие глаза. – То есть будут проблемы с башкой? – мужчина кивнул, искоса смотря на своего давнего знакомого, который прожигал дырку в его рабочем столе и думал. – Пф! С психическим здоровьем у меня все нормально. Не думаю, что это будет проблемой. – Ты хоть понимаешь, о чём идёт речь?! – не выдержав такого безразличия со стороны своей подруги, Сакураяшики повысил голос на нее, заранее предупреждая, чтобы его не злили. – Что твой отец, что ты — ни капли не думаете о последствиях! – Я лишь думаю, как уменьшить эту гребаную боль, чтобы не только нормально тренироваться, но ходить и улыбаться, как будто со мной все нормально! – сквозь зубы прошипела эти слова, прикрыв глаза. – Успокойтесь оба! – холодный тон отрезвил всех. Исао поднялся со своего места, скрываясь за дверью, ведущую в другую часть его кабинета. Никто так и не осмелился проронить и слово, лишь смотрели и размышляли. Через несколько минут зашёл травматолог-ортопед, в руках у которого были шприц с каким-то веществом и ватка, пропитанная спиртом. – Морфин тоже наркотический анальгетик, но он в тридцать раз слабее, чем альфентанил, который я хотел изначально предложить. Если соблюдать норму, то побочные эффекты не так сильно будут мешать в жизни. Если ты, Каору, согласен, то Мисаки-тян пробует его. У скейтера не оставалось выбора, и он пошел на такой очевидный риск. В очередной раз Сакураяшики убеждается, как бывает уперта волейболистка, прямо, как и ее мать. Тяжко вздохнув, он уверенно посмотрел на лучшего в своём деле травматолога-ортопеда и кивнул. Вот и началось новый этап, который надо пережить. Морфин. Как наркотический анальгетик не самый сильный, но действующий. При соблюдении правил и норм, он практически никак не будет мешать жизни, но, превысив дозу, можно жутко пострадать от побочных эффектов. Так говорил Мисаки врач. Действие препарата постепенно заканчивалось, возвращая дикую боль в мышцах. – «Надо просто подышать свежим воздухом и полежать» – самое лучшее лекарство — самовнушение. Ваше желание выработается в сознании и, возможно, поможет. Тут уж зависит от самого человека. Заветная дверь, один шаг, а потом и толчок. Слава Ками, она была открыта, что очень радовало девушку. Вздохнув полной грудью, она прошла к краю. С крыши всегда открывался красивый вид. Казалось, вся Окинава была на ладони. Виднелись даже спортивные залы различных видов спорта, включая и волейбол. Даже если бы у Мисаки было стопроцентное зрение, она бы не смогла из-за своего любопытства разглядеть действия тренера и подруги в зале через большие окна. Находясь на самом краю, Оосава никогда не смотрела прямо вниз, на кусты, что украшали школу. Страх, и не более. Но что сейчас заставило глянуть на них, никто так и не сможет понять. Все чувства отключились, сердце сильно стучало о рёбра. Мысли крутились в голове в хаотичном порядке, но одна выделялась точно: «А может все к черту?». А ведь четыре этажа под ней, умереть, спрыгнув с такой высоты, вполне можно, и Мисаки это понимала. Только в голове билась ещё одна мысль, полная противоположность предыдущей: «Мама, Каору, Мия, друг*, любимое занятие*, волейбол». Это был небольшой список причин, почему не надо умирать, заставил девушку немного отойти назад. Ранее притупленные чувства адреналином опять дали о себе знать. Боль, но уже не такая сильная, окутала все тело, призывая к отдыху. К счастью, тошноты, головокружения и прочих побочных эффектов не было. Мисаки, не заботясь о чистоте своей школьной формы, легла на холодный бетон крыши, вытягиваясь в форме «звездочки». Небо над Окинавой чистое и голубое, солнце лениво освещало и грело своими лучами землю. Под такую атмосферу и заснуть можно, но крайне опасно: на холодной поверхности и заболеть, и продуть может. Так что девушка оставалась в сознании, думая о своем решении. Других мыслей не было, а задуматься стоило о многом. Кто знает, может, заранее не обдумав свои дальнейшие действия, потом пожалеешь об этом?

***

Прошло два урока, прежде чем Мисаки вернулась в школу. За это время боль в мышцах стала менее ощутима, благодаря чему она могла спокойно идти, отложив ее на второй план. Судя по часам, висевшим в коридоре четвертого этажа, то через пять минут прозвенит звонок на пятидесятиминутную перемену. Дальнейшим ее действием был кабинет студсовета, даже во время уроков кто-нибудь оставался в нем, а значит ей могли помочь. Студсовет, как назло, находился на первом этаже, этаже первогодок. Тем не менее девушка тихо прошла вниз по лестнице, оглядываясь по сторонам. Было бы плохо, если бы ее сейчас обнаружили. Но к счастью, все обошлось, и цель уже находилась перед ней. Мисаки трижды постучала, а после ответа «Входите», аккуратно потянула ручку вниз, открывая дверь. Перед ней собственной персоной сидела третьегодка, Харуко Огава. Девушка имела высокий рост, худощавое телосложение с густыми, короткими, курчавыми волосами светло-русого цвета, мелкие коварные глаза с удивлённым взглядом. Узкое круглое лицо украшает вздёрнутый нос и толстые губы. – Мисаки-тян? – Харуко отвлеклась от каких-то бумажек и уставилась на вошедшую девушку. – Огава-тян! –игриво залепетав, спортсменкав припрыжку зашла в кабинет, закрыв за собой дверь. Повертев головой в разные стороны, она не нашла других участников студсовета, но все же прошла в глубь помещения и села на стул, недалеко от Харуко. – Они на обеде. – девушка заметила озадаченный взгляд одногодки. – Ушли пораньше, чтобы и начать работать раньше. Что хотела, Мисаки? Волейболистка и сама не заметила, как перестала обращать на внешние факторы, такие как Харуко-тян и звонок, прозвеневший раньше положенного времени. Звонкий звук и, конечно же, вопрос, адресованный именно ей, привел в чувство. Теперь девушка будто стала солнцем, способным зажарить других своими лучами. Зажарить своего отца, чувствуя лишь свою скорейшую победу. – А, точно! В общем, я ухожу из клуба и хочу написать заявление. – в привычной веселой манере девушка подняла указательный палец. Глава удивлённо посмотрела на Мисаки, не похоже было, что она шутила. Огава ничего не ответила, как будто понимала истинную причину ухода. Девушка встала с места и пошла к какому-то шкафу, сделанного из какого-то белого дерева. Достав оттуда небольшую бумажку, она с королевской осанкой отдала ее, после вернулась на свое кресло. Мисаки начала активно читать заявление, подмечая, где и что ей надо вставлять. Ручку она бесцеремонно взяла с органайзера Главы и принялась заполнять пустые поля. С каждым иероглифом триумфальный момент, которого Оосава так ждала три года, приближался. Ей не терпелось подкинуть эту бумажку под нос старику, когда опять придет за своими вещами домой. Харуко-тян искоса иногда глядела на довольную блондинку, увлеченно заполняющую столь важный документ. Только эти взгляды были, как и все другие: высокомерные, говорящие, что раз она себя назвала ничтожеством, значит так и есть. Как только Мисаки закончила со своим заявлением, она передала ее Главе, чтобы та поставила печать. Это она и сделала, не смея прямо смотреть на волейболистку — потеряла интерес, скорее всего. Приняв заветную бумажку, Оосава быстро протараторила слова благодарности и в припрыжку кинулась к двери, не обращая внимания на небольшую ломоту в ногах и малую боль во всем теле. Перед тем как закрыть за собой дверь, Мисаки повернулась к девушке и изменилась в лице, сделав усмиряющую, более злорадную и жёсткую улыбку, сказала: – Не надо на меня так смотреть, Ха-аруко. Вы все более никчемны, чем я. Советую умерить свой настрой ко мне. Ха! Она заранее знала, как многие станут на нее смотреть, и была готова. Она готова противостоять всем. Будь она одна или с кем-то.