Какая разница между мячом и скейтом?

      Мисаки закрылась от всех, а Каору метался в сомнениях — может они поступили слишком жестоко к ней. Она ведь не заслуживает этого.       Он не понимает, ведь поговорить с Мисаки не может. Ее простуда дала о себе знать, теперь ее ничто не заставит встать с кровати. Разве что…       — Твоя мама приехала, — спустя три дня с неким волнением сказал Каору, надеясь, что хотя бы эти слова дойдут до ее ушей.       На этот раз Мисаки резко встала, смотря ошарашенными глазами на него. По ее глазам он понял, что она неимоверно рада, но…       — Она у Кэтсу. Ко мне не зайдет.       — Ну и ладно, — быстро поменяв настроение, холодно ответила Мисаки.       Идти к отцу совершенно не хотелось. Мало ли что сделает, даже в присутствии матери, но придется.

* * *

      Зайдя за порог дома и еще не захлопывая дверь, она ничего не слышит. Абсолютно. Как будто никого не было.       Мисаки охватило чувство отчаяния, ведь мама должна была ее радостно встретить и обязательно расспросить, как она жила, пока ее не было. Пока она работала в префектуре Мияги. Но этого не было. Стало очень больно. Может, случилось что-то. Вариант с рассказом Кэтсу о побегах их дочери отметаются сразу — не станет он рассказывать о таком, ведь придется рассказывать сначала свою лживую причину, а потом Наоко спросит саму Мисаки и, если надо будет, Каору и поверит им. Возможно.       Выйдя на кухню к родителям, сидевшим в молчании и смотрящим в экраны своих телефонов, на нее обратили наконец внимание.       Отец был зол, это сразу видно, а мать посмотрела на нее натянутой улыбкой. И создалось такое ощущение, что она всегда так улыбалась — совершенно не искренне, как хотелось бы. Но такая противная улыбочка спала с лица Наоко, как только заметила внешний вид своей дочери — вся побледневшая, синяки под глазами, выступила испарина на лбу, а саму ее немного потряхивает.       — Привет, мам, — с явной хрипотцой сказала Мисаки, также натянуто улыбнувшись. Она старательно не смотрит на Кэтсу, чтобы еще больше не задрожать от страха. Если не сможет потом убежать, ее будут ждать «уроки воспитания» с баскетбольными и футбольными мячами, от которых пальцы неимоверно болят.       Хочется верить, что будет все хорошо, но, смотря на маму, чей взгляд не предвещает ничего хорошего, вера испаряется.       — Привет, — сухой ответ ранит еще больше.       — Представляешь, — хочется продолжить диалог, который не клеится, и рассказать обо всем, — мне пришло приглашение от Шираторизавы, — взгляд матери вмиг изменился, теперь он более тяжелый, будто что-то давит на нее, но Мисаки не знает и не понимает, что случилось, но очень хочется узнать и помочь. — Что сл…       — Мисаки, — грозный голос отца заставляет вздрогнуть от неожиданности, — о никакой Шираторизаве даже не думать не смей!       — Я не останусь в Хорикоси! — Мисаки уже все решила — либо Синдзюку, либо Шираторизава. — Мам!       Но мама не поддерживает дочь. В ее взгляде нет поддержки, лишь что-то тяжелое то, что мучает ее. У Мисаки встал ком в горле, мешающий ей еще что-либо сказать. Почему она ощущает, что была ужасным человеком, не видящим страдания близких людей — то Джейкоб, а теперь и мать.       Она не хотела, чтобы они страдали, ведь заслуживают самого лучшего. Но почему в этих двух ситуациях она также чувствует себя виноватой. Мисаки плохо, даже очень ужасно поступила с Джейкобом, но вот в чем она виновата перед мамой?       — Расскажи своей непутевой дочери о нашем решении, — грозно сказал Кэтсу, скрестив руки на груди и прожигая дочь испепеляющим взглядом. Только вот она не спешит превращаться в пепел, ведь понимает, что при нем она должна оставаться сильной. Но черт!       Это очень трудно.       — Она и твоя дочь. Не забывай об этом никогда, — на удивлении спокойно ответила мужчине Наоко, грузно присаживаясь на стул.       Мисаки ничего не понимала, но надеялась, что ей что-нибудь объяснят в ближайшее время. В этой ситуации она боялась вмешаться в не тот момент, чтобы не раззадоривать и так злого отца и не расстраивать и так расстроенную чем-то мать. От огромного волнения ее ладони вспотели, температура уже не так остро ощущалась, напоминая о себе лишь слабой ломотой в теле, отходящей на второй план в связи с тяжелой атмосферой на кухне.       — Она не оправдывает моих ожиданий. А про то, что было на недавнем матче я вообще молчу! Это же было такое унижение!       — Если бы ты дал ей хоть немного свободы, а не жестокие тренировки, было бы намного лучше! — ни у кого нервы не стальные, и Мисаки это понимала — Наоко наконец позволила себе повысить голос на Кэтсу да еще и при дочери. Что-то за гранью фантастики!       — Я и так позволял ей якшаться с тем придурком из Америки!       Мисаки удивленно раскрыла рот. Как? Как, мать вашу?!       В ее голове сразу закрутилось миллион вопросов, ответ на которые она как всегда не получит. И это злило, очень сильно. Она пришла в дом ненавистного отца не для того, чтобы смотреть на разборки родителей после долгой разлуки. Она просто хотела получить немного материнской любви. И это опять же злило. А еще пришло осознание, что это не она обманывала отца, сбегая из дома по ночам, а Кэтсу держал ее на поводке.       Когда уже гнев полностью захлестнул ее, Мисаки не выдержала.       — Что случилось между вами?! Вы достали уже друг на друга орать, как ненормальные! Я не понимаю, что происходит! Либо вы оба объясняете, либо я ухожу! — как только она стихла, родители молчали.       Значит, выбрали второй вариант.       Мисаки, не смотря на успокоившийся, но понурый взгляд мамы, развернулась, но Наоко окликнула ее.       — Мисаки… — она остановилась, но стало тошно от себя — как собачка, бегает то за одним, то за другой по первому зову. Отвратительно.       — Что Мисаки?! — кричала она, сдерживая слезы, что начинают закрывать ей обзор на родителей. — Объясните мне, что случилось…       — Мы разводимся.       Отец сказал это безо всяких сожалений — твердо и решительно, пока мать укоризненно покачала головой.       — Мисаки, только не волнуйся, — тихонько и, может даже, заботливо сказала Наоко, только этой «заботе» она больше не хочет верить. — Мы давно приняли такое решение.       Мисаки истерично хохотнула. В голове складывается небольшой пазл — если давно такое решили, то, возможно, поэтому Наоко не отказывалась ехать в командировки, из-за которых долгое время могла не находиться вместе с семьёй.       — В Сендае у меня живет мой любимый молодой человек.       — Из-за которого ты хочешь бросить дочь на растерзании папе? — с ядом выплюнула последнее слова Мисаки, чувствуя как теряет почву из-под ног.       — Я… у тебя же есть Джейкоб Миллер, с которым хорошо проводишь время, — сказала мать, а Мисаки хочется верить, что они не знакомы. — Даже в Америку летали в прошлом году.       Но не получается. Откуда она знает такую информацию?       — Откуда?.. — с отчаянием спросила Мисаки, не имея ни единого предположения в голове, облокотившись на косяк.       — Брат его отца — мой любимый молодой человек. Именно поэтому ты смогла спокойно полететь в Америку. Думаешь, он благодаря своим связям смог тебе провести?       — Думала, но ты, как моя мама, подписала все документы, — грустно усмехнулась Мисаки, понимая, что и Джейкоб ее надурил. Больно.       — Последние два с половиной года мы тебе не говорили, какие у нас случились разногласия с Кэтсу.       Два с половиной года. Два года назад она познакомилась с Джейкобом. Было ли это именно по его инициативе? Теперь Мисаки сомневается. Сомневается во всех дорогих людях, окружающих ее.       Но…       Ситуация с отцом началась давно, больше чем два с половиной чертовых года. Ситуация с отцом и волейболом. Еще тогда у Наоко было время на дочь, но отец нагружал ее адскими тренировками.       Пазл складывается.       — То есть… — в уголках глаз Мисаки скапливаются слезы, что через секунду катятся по щекам, — ты… во всем виновна ты. Да, это только ты. Все мои страдания с волейболом из-за тебя.       Наоко не поняла слов дочери и хотела спросить, в чем именно — иронично - она виновата перед ней, ведь все делала для нее, но Мисаки убежала. Убежала из ненавистного ей дома, где находятся ее ненавистные родители, громко хлопнув входной дверью.       С закрытием двери, она закрыла свою проблему, как родители.       По крайней мере, временно.

* * *

      Каору знал, что Наоко и Кэтсу хотят сказать Мисаки. Поэтому ждет ее прихода к нему, ведь ей точно некуда и не к кому идти.       Он — один из ее близких людей…       Хлопнула входная дверь. Мисаки стала выглядеть еще хуже с красными и заплаканными глазами.       — Что ты от меня скрываешь? — на удивление спокойно сказала она, не проходя дальше в дом.       — Ты никогда не принимала морфин. Это был обычный анальгетик.       … ведь так?       — Значит, и ты мне врал, — и она ушла, громко хлопнув дверью.       Каору насчет этого сомневается.       Близкие люди не скрывают от друг друга что-то. Мисаки верила ему, даже показала ему Джейкоба, с которым якобы не знаком, но Наоко ему все рассказала. Она… они все хотели для нее как лучше. Но ложь — это не то, что может осчастливить человека навсегда. На время да, но не навсегда. Каждая ложь становится явью. За скрытую правду всегда приходится платить.       Причем, плата с обеих сторон.

* * *

      Она бежит по улице, сбивая прохожих. Не извиняется, потому что ей все равно на них. Они не поймут ее боль. Никогда.       — Оосава! — кричит ей кто-то, и этот голос кажется знакомым.       Через мгновение понимает — это голос капитана команды, которым проигрывает из раза в раз.       Мисаки останавливается, ведь интересно, что же хочет от нее команда Синдзюку. Хочется верить, что будут приглашать. Причем, даже лично. Это тешит ее самолюбие.       — Ты… ой, — замялась девушка, смотря на потрепанный вид Мисаки. Да уж, красные глаза у дочери бывшего волейболиста не часто увидишь.       — Бывало и хуже, — с безразличием в голосе, но с усмешкой на губах сказала она. — Что хотела-то?       — А… ты же в команду победителей пойдешь? — Мисаки и не сомневалась, что капитан подстебнет обязательно ее команду, ведь видит в Мисаки огромный потенциал, который хочет получить даже Шираторизава. — Только сеттер у нас есть. В следующем году будешь в основном составе.       Мисаки покачала головой, предвкушая их удивление.       — О, нет. Я не буду больше сеттером, даже не надейтесь. Я пойду к вам, если буду доигровщиком, причем в основном составе, — о, да. Все, кто перед удивились. Они даже не помнят, что она играла на позиции доигровщика. И с таким запасом информации они приглашают игроков? Печально.       Капитан немного задумалась, скорее для вида, но все же протянула руку.       — По рукам!       Мисаки ответила на ее рукопожатие. Теперь-то она пойдет против отца.

* * *

      Джейкоб, Дилан и Мия сидели в JaDi. Как и обычные подростки, они веселились, а что им остается делать, правда ведь?       Джейкоб и Дилан рассказывали своему юному другу интересные истории с Мисаки. Она была той, кем они дорожили и боялись потерять. Мие жаль, что поздно это понял. Ему уже поведали историю, которую не знает Мисаки.       Ему многое, что рассказали.       — Мисаки была той, кто сделал это место, — Джейкоб обвел рукой JaDi, — намного лучше. Я искренне благодарю ее за это, хоть никогда не был честен с ней.       Он сожалеет об этом, прикрыв глаза.       — Сейчас похоже Мисаки придет, — чуть тихо и неверяще оповестил всех Дилан, указывая на экран над сценой.       На нем были выведены две песни и тот, кто будет их сейчас исполнять. Это была Мисаки.       Мисаки появилась спустя полминуты, держа микрофон в руке, на сцене. Никто даже не заметил ее до этого. Она не хотела, чтобы ее до исполнения нашли, не хотела объяснять, что случилось, ведь сама понимала, что выглядит не очень и не сможет нормально объяснить.       Они должны это прочувствовать.       — Двинетесь со своих мест, и я уйду, хи-хи.       Джейкоб сразу почувствовал боль, сквозящую в ее голосе. И еще это истерическое хи-хи в конце. Значит с ней точно еще что-то случилось. Надо дать ей выплеснуть свои чувства через песни.

Я рыба, хочу в океан,

Но меня кинули в аквариум.

Мисаки была похожа на рыбу, что заперли в неблагоприятных для нее условиях.

Я хотела плыть куда глаза глядят,

Но врезалась в стекло, на полной скорости

Влечу и разобью его.

Но есть способ выйти на свободу, заплатив соответствующую цену.

Укушу, заберу все твои чувства я,

Чувствуешь пустота?

Она хочет поделиться своей болью и пустотой со всеми, кто был дорог ей, ведь не должны были скрывать от нее ничего.

Теперь я пустая,

Вывели на чувства вы.

Джейкоб понял, что же все-таки случилось. И ему искренне жаль, что от нее это все скрывали.

Прости не чувствую

То, что ты чувствовал.

И все же она извиняется, что не смогла его полюбить, ведь она ценит его.

Я хочу в океан,

Хочу внимания.

Она до сих пор хочет получить материнское тепло, а не отцовские нравоучения.

Таблетки уже не спасают, но я зачем-то юзаю.

Искала то, чего не хватает, всё потеряла, терь скучаю.

Это был конец для всех.

      Джейкоб хочет подойти, и Мисаки это видит, но стоит ему это сделать, как она уйдет. Сделает это, не позволит себе переступить через гордость, ведь Джейкоб и Дилан тоже молчали. Она должна была знать правду, а не выпытывать ее от родителей. И их нежелание говорить лишь указывает на то, как она им безразлична. Так не поступают с собственным ребенком, ни за что на свете.

Вы говорили многие слова.

Много фраз, но внутри пустота.

Мне плевать на всех людей.

Которые были близки ей.

Мне не надо ничего.

Потеряла всех, кого не хотела.

Потеряла друзей, потеряла Каору, потеряла мать.

Не вернуть назад тех слов.

Которые Джейкоб когда-то говорил. Которые Наоко когда-то говорила.

      Короткая, но чувственная песня, которая передает состояние Мисаки в нынешний момент. Ей одиноко и безумно больно от лжи. Она уверена, что приняла бы горькую правду спокойно, поговорив с ней раньше.       Но не сейчас же.       — Я вас ненавижу, Джейкоб и Дилан, — выплюнула яд Мисаки в микрофон, смотря на них ледяным взглядом синих глаз. — Вы мне врали с самого начала. Ненавижу.       Им обоим стыдно, но никто из них не пошел останавливать Мисаки, чтобы обсудить все спокойно. Им стыдно.       Но не Мие. Он не виноват в этой ситуации, виноват в другой, и он обязан это исправить — это стало его целью. А Мия привык достигать цели всегда.       — Оставь ее сейчас, — сказал Джейкоб, видя, как Мия встал уже, чтобы пойти за ней. — Иди лучше через двадцать минут. Она наверняка на пляже — дала это понять в первой песне.       Мия кивает и ставит себе еще одну цель, которой обязательно добьется, — понимать Мисаки также, как ее понимает Джейкоб.

* * *

      Мисаки, сидя на песке уже пятнадцать минут, не понимает, почему от нее скрывали правду. Она смогла бы ее принять, но не сейчас. Да, она порой жестокая, лицемерная, но также добрая, веселая, всегда готова помочь близким.       Почему тогда?       — Я же не такой ужасный человек…       — Ты хороший человек, Мисаки.       Мия вдруг возник из ниоткуда и сел подле нее, смотря на разливающийся по горизонту закат. Она молчит, думает, что сделать и как ответить. Мисаки явно не ожидала увидеть его здесь — хотела побыть одна, подумать, но мысли путаются в вихре. Ничего не может уловить и понять. Даже холодный ветерок с моря не помогает освежить голову и избавить от боли из-за пролитых слез и переживаний, только заставляет тело дрожать и покрываться мурашками оголенную кожу — она так сильно хотела увидеть маму, что не успела накинуть на себя хоть какую-нибудь кофту.       Мия видит, как Мисаки ежится от холода и, сняв с себя кофту, накинул ее на Мисаки, чтобы она еще больше не простыла — Каору ему все поведал уже. Но от такого жеста она лишь уголками губ улыбнулась — слезы не перестали течь из ее глаз. От этого стало так невыносимо больно ему, ведь понимает, что не должно было так сложится. Не виновата она, что взрослые стали прятать от нее правду. Также и не виновата, что попалась в руки отцу, что желал вырасти такого же, именно такого же, спортсмена, как и он, невзирая на ее желания и способности.       Совсем наплевал на свою же дочь, словно она игрушка.       Но...       Она — рыбка, запущенная в аквариум. Она — птица, запертая в клетке.       В отличие от него, она заперта отцом, а он был заперт из-за своих убеждений, пусть и поспособствовали этому его бывшие друзья-предатели.       — Почему так произошло? — тихо осипшим голосом спросила Мисаки, а Мия положил ее голову к себе на плечо.       — Не хотели тебя так рано ранить, — немного подумав, ответил он, поглаживая ее по плечу, что было крайне ему не свойственно.       Она тяжело вздохнула, прикрыв глаза, что устали от слез. Надо брать себя в руки, но с Мией ей так спокойно и хорошо на душе, как и ему.       — К сожалению, — начал Мия излагать мысли, которые мучали его, — я совершенно недавно осознал, что ты мне дорога. Я тебе это говорил и буду говорить, пока ты меня не примешь, как приняла меня когда-то ты, — Мисаки неверяще медленно подняла голову и посмотрела на него, сверкая своими темными синими глазами в его зеленые. — Приняла меня с моим ужасным лицемерным характером, терпела мои выходки. Я восхищаюсь твоему терпению и стремлению. Сожалею, что избегал тебя эти три года. Я… Я… — она видит, как его щеки покрыл румянец, как его глаза забегали, и ей захотелось улыбнуться, искренне.       — Милый мальчик, — счастливо сказала Мисаки, видя, как Мия удивился, и хихикнула.       — Эй, я вообще-то пытаюсь признаться тебе в… в… — он опять замешкался, но теперь с вызовом смотрел ей прямо в глаза.       Мисаки позабавило это зрелище, не думала, что это когда-то произойдет. Поэтому, взяв Мию за ворот футболки, притянула к себе. Она позволила себе нарушить его личные границы и поцеловала его. Совершенно безобидно. Губы в губы. Но от этого простого поцелуя у обоих взорвался целый вулкан бабочек в животе, что щекотали, вызывая эйфорию. Совершенно детский и безобидный поцелуй, но для каждого он стал признанием в любви и принятие друг друга.       — Я тоже, Мия, — сказала Мисаки, отстраняясь первая и отпуская футболку.       — Ты украла мой первый поцелуй, Мисаки.       — Упс!       Мисаки верит Мие полностью и всецело, как и он ей. Теперь их души окончательно нашли друг друга. Такие разбитые и отчаянные. Они помогут друг другу обязательно.