Проклятый
1 августа 2021 г., 16:38
Тянулись дни, проходило время, выданное Лиаму на восстановление. Каждый ожидал его конца по-своему, хоть сам Оберон успел подостыть, когда и Лиам, и Ханджи дружно страшились этого периода. Кто знает, может Господин вообще решит отдать мальчишку на растерзание церберам, ведь кому нужна сломанная игрушка.
Иногда Оберон задумывался к чему же он пристрелил Алена, так послушно подставляющего свою задницу, мальчишку, что стал ощущать к нему искреннее чувство любви, идеального по всем параметрам юношу. Это было обычное желание перемен. Ален просто наскучил, как и сейчас начал наскучивать Ханджи, тем более теперь сюсюкаясь с Лиамом, которого, по идее, он должен был научить лишь сосать, но в итоге мужчина узнает, что они устроили в так щедро подаренной рыжему комнате любовное гнездышко, отчего обоих хотелось придушить прямо в этой приторно-розовой комнате, на такой же кровати или забить их до смерти, подправив интерьер красным цветом, добавив особую, свою собственную изюминку. Но вместо этого придумывает кое-что совершенно другое.
Помимо комнат в корпусе гарема Оберона, для тех имелась так же и столовая и душевые.
Первая была представлена достаточно широкой светлой комнатой с длинным белым дубовым столом с резными ножками в виде колон, аккуратно задвинутыми пятью стульями с лестничными спинками и мягкими подушками, квадратными окнами, широко открывающими каждому присутствующему картину на все еще белеющий под гнётом снега сад. Картин на стенах не висело, были лишь пастельно-голубого цвета обои, украшенные узорчатыми ромбами, что будто бы складывались в одну большую паутину на фоне неба. Чтобы стены и сама комната не пустовала в ней стояло также два небольших стеллажа с сервизами, будто сам хозяин особняка коллекционировал их, выставляя на общее обозрение в столовые. На столе также стояла ваза с давно засохшими цветами, будто символ всем юношам, оскорбление в их сторону очень тонким образом. Намек, что их ждет такая же участь, что каждый из них когда-нибудь точно так же завянет, опустит голову и больше ее не поднимет.
Ведь каждый из них цвел и пах когда-то на свободе, не ожидая, что однажды их сорвет сильная рука Господина. Сначала для красоты: любуясь, вдыхая аромат совсем юного тела, играя, наслаждаясь ими, пока те не завянут, не погибнут окончательно, потеряв любой шанс на восстановление.
Второе уже было оборудовано как отдельное здание, и чем-то необычным это не было. Простые общие душевые, вроде бы и с кабинками, но без дверей и обделанные плиткой, с немного неровными полами, чтобы вода бежала в стоки, с раздевалкой и железными ящичками в той как в бассейне.
Душевые были открыты в любое время суток, так что любой юноша мог спуститься и отправиться туда по любому зову сердца, да и любой части своего тела, без разницы.
Наверное каждый, кто хоть раз ее посещал, а такое просто не было невозможным, замечал там мальчишку, что всегда занимал душ в самом конце, для этого приходя как можно раньше, если это было устроенно по общему графику, и уходил самым последнем, казалось, задерживаясь, засиживаясь там до последнего, отчего не каждый знал, покидает ли тот вообще свой уголок. Кто-то подшучивал над ним, обзывая рыбешкой. Он и без того был застенчив, но Господину нравился. Нравился своей простотой, даже какой-то невинностью, румянцем, иногда гуляющим по щекам юноши, его кончикам ушам, а иногда, что и завладевал его лицом полностью, давая возможность покраснеть словно рак. Но такое случалось при особом усердии.
Например, Оберон, да и сам брюнет, хорошо помнил, когда Господин игрался с его мошонкой, перевязывая ее веревкой и подвешивая ну ту грузила, тогда секунды для самого мальчика слишком долго перетекали в целые минуты, которые, уже в свою очередь, тянулись не меньше часа, тягуче капая, словно воск, на и так уязвимое к боли место. Боль пронизывала каждый участок нижней части тела, бедные яички не чувствовались, ноги затекали, но стоило чуть поменяться их положению, грузила слишком болезненно звякали друг о друга, а юноша фальшиво подвывал им, корчась от боли: поднимая и опуская голову, выдыхая сквозь сжатые зубы. Тогда то его личико краснело полностью, завораживая Оберона, заставляя его продолжать, вести свой собственный спектакль, руководить целым оркестром чувств, которые мог подарить любому желающему и не желающему, так же как и завораживала краснота более нежной кожи — кожи ягодиц, а так же кровоподтеки на ней, вызывая у мужчины скрежет в груди от безумно-щемящего удовольствия, от ухмылки, делящую его лицо на, казалось бы, безразличные глаза, но здесь следовало следить за огоньком в зрачках, и те самые губы, выражающие больше эмоций, чем все его лицо, как будто стянутое скрепками, отчего он и не мог нормально выражать свои эмоции.
Вечер, юноши, ни о чем не смея болтать между собой, шествовали небольшой группой из душевых, за всеми тихонько, чуть ли не шаркая ногами, плелся брюнет, рыбешка. Сегодня его выгнали от туда вместе со всеми, одаряя хлестким ударом мокрого полотенца дрогнувшие на такой жест ягодицы. Он надуто осматривал светлый асфальт под ногами, стальные прутья и трубы по его бокам, являющимися перилами, но чувствовавшимися как решетка, устанавливаемая в цирке, когда на арену, всеобщее обозрение выходили дрессированные тигры или львы. Эти прутья вытягивались в боковом зрении, представая в глазах юноши клеткой, окружающей его со всех сторон, стягивающейся вокруг него в кольцо, загоняя в ловушку, не давая никуда уйти, словно большие сильные руки, что держали его за шею, что не давали сделать шаг в сторону, но они держали не сильно, лишь образуя обруч вокруг горла, не делая попыток удушить.
Вдох... Прерывистый выдох... Все становится на свои места. Прутья не так высоки, примерно по пояс — стандарт, рядом никаких рук, свобода, шею щекотит лишь махровый халатик и полотенце, свисающее с мокрых волос, клубящийся пар, выходящий изо рта, создающий иллюзию тумана. Но дальше... Темнота. За прутьями, пока снег полностью не сходил, освещение — небольшие фонарики на ножках, работающие от солнечной энергии — не устанавливали. Было просто незачем. Там был сад. Зимой никому не нужный, но стоило только солнцу растопить сугробы и прогреть землю, как к деревьям и клумбам вновь возвращались, вновь уделяли им должностное внимание, приводили в порядок после долгой спячки. Но пока было еще рановато для таяния снегов, может пока только помаленьку, когда днем их топило зимнее, яркое и теплое солнце, а ночью вредно одолевали морозы, покрывая сугробы льдом, не желая пропускать весну раньше ее срока, пусть до той и оставалось всего несколько дней.
Юноша снова начал свой путь в особняк, до которого оставалось всего ничего, но в ближайших окнах он замечает черный кусочек неба и поднимает голову. Выше козырька крылечка, выше крыши особняка. Смотря туда, в неизведанную бездну, в иссиня-черное небо с поблескивающими точечками звездами юноша чувствовал себя неуверенно. Слишком маленьким для такой огромной и не одной вселенной. Такое затягивало, завораживало. Разноцветное мерцание, так ясно выделяющееся на темном фоне, увлекало.
После достаточно долгого рассматривания, звезды стали ясно выделяться, линии, мысленно проведенные между ними, что вырисовывались чаще из привычки увидеть созвездие — ту самую картинку с разворотов учебников по астрономии, исчезли и, казалось, все накрыли простыней или огромным колпаком с дырочками, через которые просачивался, пробивался свет с другой его стороны.
Теперь небо выглядело каким-то неестественным. Как будто здесь сработал тот самый эффект с повторением одного слова вслух, в итоге и вовсе теряя его значение и понимание, уверенность, что это слово придумал не твой шизанутый мозг, а оно и вовсе используется повседневно каждым человеком, на каждом языке, с различным акцентом.
Вот так произошло и с небом. Черная бездна больше таковой не считалась и не воспринималась, перед глазами осталась лишь какая-то темно-синяя ткань, шелковый шарфик какой-нибудь дамочки, ограничивающая взгляд от всего того, что творилось снаружи, будто люди экспериментальные образцы, маленькие существа, а из этих самых дырочек-звезд велось наблюдение за экспериментом кем-то намного больше.
Наконец, оторвавшись от рассматривания звезд, юноша понимает, что дрожит. Его тело охватила крупная дрожь, которой с особой силой поддавались икры и ягодицы,а теперь еще и челюсть, начиная постукивать зубами.
Мальчишка спохватывается, не чувствует на голове полотенце, озирается по сторонам, смотря под себя и видит белый кусочек ткани. Да, он нагибается, чтобы поднять его, но пальцы не гнутся, словно и вовсе отказали, словно они превратились в десять промерзлых ледышек, не реагируя на сигналы мозга, больше не подчиняясь ему, не подчиняясь человеку.
Забив на него, плевать он не стал — губы онемели, брюнет выпрямляется и спешно шлепает к дверям, обняв себя за плечи, еле шевеля руками и ногами.Кое-как открыв дверь, мальчишка оказывается в особняке и скатывается вниз по ближайшей стене к полу, оседая без сил, желая поскорее отогреться. Он прижимает к себе худые ручки, наклоняет голову на бок, будто кладет кому-то на плечо, все же упираясь хоть какой-то частью головы в твердую поверхность, и закрывает глаза, окутываемый внезапной дремотой.
Несмотря на спокойствие вокруг, сон юноши был беспокойным, слишком. Весь взор заметала метель, с ног сшибал ветер, что уносил хлопья снега далеко-далеко, грозясь унести туда же и мальчишку, что еле перебирая ногами, шел по сугробам, кое-как перешагивая, а, не имея сил и ногу поднять, просто бороздил ей снег, падал, чудом успевая подставить руки, которыми обнимал себя, чудом оставался в сознании, хотя все тело пробивала ужасная дрожь. Пробивал холод.
«Почему так холодно?» – думалось ему. «Где халат?» – спрашивал дрожащий внутренний голос.
Но стоило брюнету опустить голову, на которой уже собралась неплохая снежная шапка, что с характерным скрипящим звука снега шмякнулась в сугроб, оставляя темную яму в том, а на обмерзших волосах сосульки,его взору предстало его голое тело. В такое не хотелось верить, но разве мог обмануть его собственный взгляд? Мальчишка сомневался и отдался страху, принимаясь подниматься, осматриваться. Он не отряхивал ни с ног, ни с рук снег, он судорожно вертелся по сторонам, ища хоть какую-то зацепку куда ему идти, где он найдет спасение. Шагал в стороны, молясь, что где-то за столбом падающего снега, который сначала склеивал его ресницы, а уже после оседая на веках, залеплял глаза. Дрожащие пальцы как могли убирали с тонкой кожи, пронизанной тоненькими трубочками капилляров, мягкие куски снега — слипшиеся воедино снежинки, что тут же таяли в его уже замерзжих руках.
Постепенно надежда в душе мальчика угасала, он уже не мог двигаться так резво, даже вертеть головой было сложно, бороться со снегом тоже. Он уже ничего не видел, ощущал лишь сильное покалывание в ногах, будто он ходил не по снегу, а по раскаленным углям. Сначала юное тело оседает на колени, а после безвольной куклой заваливается на бок, но в снегу не утопает, вместо этого ударяется плечом о что-то твердое, отчего и распахивает глаза.
Он снова видит, видит угол, возле которого валялся, стену, но не понимал, где он. Резко приподнявшись, брюнет осматривается — холл. Холл их крыла, по которому он часто возвращался из душевых.
«Душевые... Там... От туда вернулся...» – наконец, проясняется в голове у парня и он, опираясь на стену руками встает.Смотрит в окошко, ничего не прерывало картинку, не было той метели, что бушевала в округе несколько мгновений назад. Была лишь спокойная погода, асфальтовая дорожка, спокойно лежащий снег за перилами той, здание душевых, обставленное голыми деревьями, на ветках которых так же спокойно ютился снег.
«Сон...» – эхом проносится в голове юноши, и он отходит от окна, пятясь назад.
Неужели он сумел уснуть здесь? Вот так просто, под дверью? Так вымотался? Но он даже с Обероном сегодня не встречался.
Парень стеклянными глазами смотрел в темноту за стеклом, как в том отражались огоньки света с потолка, как в том отражался его растерянный силуэт и отчетливо на нем выделяющийся белый халат.
Мальчишка шел медленно, когда коридоры уже опустели, когда все уже скрылись в своих комнатах. И никто не подумал о нем, о «рыбешке», что отстав, ютился где-то под входной дверью.
В комнате было уютно, пусть она и была достаточно маленькой, где помещалось лишь все самое нужно: кровать, стол и шкаф для одежды. Оберон уже хотел переселить мальчишку в более большую комнату как Ханджи, но он просто отказался. Ему нравился и такой размер, а в большой комнате парень бы просто стал теряться и чувствовать себя слишком одиноко.
Брюнет открывает дверцу шкафа и берет с полки полотенце, принимаясь вытирать чуть обмерзшие волосы, подходя к кровати и усаживаясь на ту, смотря куда-то перед собой. Ни о чем думать не хотелось, не хотелось и чего-то еще делать, ведь, стоило взгляду пройтись по стопке книг на столе, юношу тут же начало клонить в сон. Он уже читал эти книги, а заказывать у Господина новые не решался, да и у него он давно не был, мужчина стал часто пропадать вне особняка, так что «супружеского долга» не выполнял, по говору охраны возвращаясь слишком уставшим.
Бросив и халат и полотенце на спинку стула у стола, мальчишка натягивает на себя хлопковые боксеры, так же взятые из шкафа, и забирается под одеяло, подворачивая край его ширины и натягивая до самого уха, устроившись на бок.
Тепло. Так же как в душе, когда горячие капли стекали по голове, волосам, уже распаренному телу, не оставляя ни один участок в холоде, заставляя кожу раскраснеться как в бане.
Сон накатывал мягко, точно так же как дремота, когда юноша только зашел в здание. Тело расслаблялось, тихонько отдавалось моменту, моменту такого безумного наслаждения, что в подобии морской волны, подступало, казалось, медленно, с ощущением, что оно еще далеко, а потом резко поднималось и захлестывало тебя с головой, унося как можно дальше от берега, от всех волнений, унося в далекую и тихую страну эйфории.
Кошмаров не было. Было спокойствие. Спокойствие отсутствия снов, каких-то волнений. Прошлая метель, видимо, не нашла своего продолжения в юношеском разуме, или тот просто не посчитал нужным запомнить эту мельтешащую перед глазами кашу из стремительно валящихся на и так белую землю снежинок, покрывая ее новым слоем, пряча свежесть весны и грязный цвет все глубже и глубже.
Утро оставалось все таким же спокойным, немного прохладным, сероватым, поистине зимнем и без лишних хлопот.
Мальчишка, как впрочем и все остальные, попавшие в гаремник Оберона лишь по его прихоти, завтракали по расписанию, до него, кто во сколько просыпался, они могли спокойно заниматься своими делами, принесенными из «внешнего мира»: чтение книг, заполнение ежедневников (личные дневники, так же следуя былым «традициям», новыми записями пополнялись обычно вечером на свежую память), сном или даже занятием спорта — для него так же была оборудована небольшая комнатка с одним велотренажером, беговой дорожкой, силовая станция для упражнений на все группы мышц, гантели и коврики, но в том регулярно занимался лишь один парень и, бывало, кто-то из персонала, в общем, комната общего пользования, ведь охране тоже требовалось поддержание физической формы, а все время ездить для этого в городок не имелось желания.
Юноша, вытянув сведенные вместе руки и ноги, мерно потянулся, сел в кровати и устремил свой взгляд на часы — еще около часа до завтрака, после чего встает полностью и идет к шкафу, задумываясь, что он наденет сегодня. Конечно, выбор был не обширным, ограничивался лишь белыми или пастельного цвета рубашками, черными или близкими к нему цветами, на подобии всех оттенков коричневого или серого, брюками. Помимо рубашек в платяном отделении висела и та самая проклятая портупея, что предназначалась для большего контроля над парнями самим Господином в моменты их встреч, в основном надевалась при встрече с упомянутым или в какие-то мероприятия, устраиваемые в особняке, на которые приглашались и члены гарема, часто скупаемые на тех кем-то побогаче, отваливая немало денег за выдрессированного, безвольного пса.
Стянув с плечиков вешалки голубую рубашку, брюнет стягивает с перекладины черный кожаный ремень и берет с полочки другого отделения шкафа темно-синие брюки. Сложив все на кровати, он берет полотенце, которым вчера вытер обмерзшие волосы, быстрым движением надевает халат, запахивая его и подвязывая и, прихватив с собой нужные ванные принадлежности в косметичке, покидает комнату, направляясь к туалету, в котором перед белыми кабинками его приветствовал ряд таких же белоснежных раковин, напротив одного длинного зеркала.
Мальчишка шел мимо дверей в комнаты остальных парней, тех было еще двое, если не считать Ханджи, что жил в собственной комнате вообще в другом крыле особняка, и Лиама, что жил с ним, а вот комнат, на самом то деле, было больше. Их двери были выставлены в виде полукруга, следуя планировке здания с закругляющимися конечными комнатами, отчего брюнет пересекает от этого же круглую комнату и выходит в коридор. По нему следует к тому же холлу, из которого вели двери на улицу к душевым, но сворачивает куда раньше него, к лестнице, поднимаясь по той на второй этаж,проходя мимо столовой, в которой слуги уже сервировали стол, и, наконец, заканчивает свой путь, открывая дверь в светлую комнату именуемую в этих местах туалетом, таким, вроде бы, даже гадким словом, отчего в уме, после прошлой жизни, рисуется образ грязного помещения с пожелтевшими унитазами, ужасной вонью, что чуть ли с ног не сбивала вошедшего, темными, заплесневелыми стенами, которые были выложены какой-нибудь плиткой цвета морской волны, и потолками с желтыми подтеками от капающей во время дождей воды, будто в этом месте оставила свой пахучий след кошка, не нашедшая лучшего места.
На завтраке появляются все, живущие в отведенном крыле, три парня, усаживаются за уже накрытый стол и в тишине принимаются за завтрак, лишь кто-то неосторожно звякнул прибором о тарелку, беря его в руку.
Но тишину нарушает приятный голос остановившегося в дверях слуги, прижавшего серебряный поднос к груди.
- Энди, Господин просит вас зайти к нему в спальню через два часа после окончания завтрака.
Брюнет поднимает голову на свое имя, до этого смотря в тарелку, и кивает сам себе, поймав взгляды сидящих с ним за одним столом парней, но не придав им никакого значения.
Значит сегодня день будет не столь скучным и одиноким, Оберон сумеет наполнить его красками, впечатлениями, возможно, новыми ощущениями.
Он задаст новый ритм этому скудно начавшемуся дню.
