Подари мне свободу

      − Лиам, − ласково, почти полушепотом, зовет Ханджи, ведя носиком за ушком мальчишки, что так крепко спал, мерно посапывая, так еще и положив ладошку под голову.       Со дня его истерики прошло около двух дней, рыжеволосый из-за нее прекратил все, что делал с ним, помогая тому восстановиться, прийти в себя, пусть ему и до этого здесь было не спокойно, обрести какую-то поддержку. Обрести кого-то рядом, кто поможет, сбережет. Юноша сам поддавался этой суматохе, слишком быстро привыкая к человеку, к этому мальчишке с иссиня-черными волосами и карамельными глазкам, с такими густыми, но не длинными ресницами, худощавым, изморённым голоданиями и стрессом телом.       − Просыпайся, − так же сладко тянет рыжеволосый, убирая черные, слегка завивающиеся у концов прядки с лица Лиама, который и подпускал к себе лишь Ханджи.       Он сторонился охранников, даже горничных, когда они вместе прогуливались по особняку, особенно мальчишка сторонился Оберона, боялся его до скрежета зубов в истерических нападках. Ханджи был единственным, кто остановился достаточно вовремя, чтобы совсем не сломать юнца, чтобы так бережно прижать его к себе. Лиам обожал объятья старшего, неимоверно нуждался в них, иногда ловя панические атаки при встрече в коридоре с кем-то из тех охранников, что насиловали его.       Ханджи был очень добр, он распускал давно завядшие цветы жизни в груди Лиама, зажигал свет и просто давал стимул улыбаться вновь и вновь. И брюнет доверял ему как никому другому, ведь все время, что они проводили вместе, оставшийся срок Оберона, эти двое просто наслаждались объятьями, нежными касаниями и поцелуями, вниманием друг друга, отдаваясь полностью.       Лиам сонно приоткрывает глазки, причмокивает пересохшими губами и смотрит на улыбающегося Ханджи. Его губы также растягиваются в счастливой улыбке, глазки начинают светиться. Разве кто-нибудь до этого мог вызвать в груди обоих столь теплые чувства? Оберон у рыжеволосого? Это было лишь предвкушение, а сейчас…       − Доброе утро, − хрипло шепчут они друг другу, мягко, не торопясь целуясь, соприкасаясь губами и так любовно смотря в глаза напротив. *       − Как все проходит? – задает вопрос мужчина, смотря на мальчика, сидевшего на диване сбоку от него.       Он подается вперед, отчего их лица оказываются очень близко, и ведет ладонью по внутренней стороне чужого бедра, шурша тканью брюк.       − Неплохо, − слегка натянуто улыбается Ханджи, но исправляется и делает улыбку более искренней, более пошлой. – Лиам усердно работает ротиком, − он немного завороженно ведет пальчиком по чужой груди, приправляя слова сладостью, мелодичностью своего голоса.       − Хорошо,− довольно тянет Оберон, он хватает мальчишку за ноги и резко разворачивает к себе туловищем, заваливая спиной на кожаный диван.       Рыжеволосый сначала пугается, отвыкший от такого напора и своеволия, ведь Лиам отличался робкостью, а потом привлекающе разводит ножки, прикусывая губу. Черные вельветовые брюки летят в сторону, за ними боксеры, черная ленточка и белая хлопковая рубашка с ажурным воротничком, что недавно так красиво обрамлял его тонкую длинную шею. Сам Господин лишь расстегивает ремень и ширинку, приспускает брюки и белье, уже подставляя возбужденный член к чужому растянутому проходу и резко толкаясь внутрь, вырывая из груди Ханджи притворный стон наслаждения.       Было неприятно. Юноша уже не чувствовал того наслаждения рядом с этим человеком, которое раньше накрывало его с головой, завладевая всеми мыслями. Сейчас в мыслях был Лиам и идиотское волнение об измене, пусть у него и нет выбора, ведь если не отдастся сам, его возьмут силой, так еще и изобьют в придачу. Пока Оберон остервенело вдалбливался в него, снимая накопленный стресс, мальчишка улыбался ему, обнимал, утыкался в шею и покрывал ту поцелуями, внутренне убиваясь, просто сжирая себя за это. Слишком долго, по внутренним часам Ханджи, продолжалось их совокупление, точно так же как неимоверно долго в него пробиралось отвращение к себе, оно грязно хлюпало, с чавканьем пожирало хоть какие-то достоинство и гордость, пусть их и оставалось достаточно, ведь он отдавался не толпе, а жадному, извращенному старику, что любил БДСМ и унижения других.       −Господин! – звонко стонет Ханджи, скользнув ручкой к своему члену, пусть самому мужчине было плевать кончит ли его нижний, если он правда не зацикливался на этом, но юноша кончал всегда, отчего будет очень подозрительно и худо для него же самого, ведь член даже заинтересованно не поднялся.       − Ты что надрачиваешь себе? – вдруг, замирает Оберон, каким-то безумным взглядом смотря на парня снизу. – Ты, Ханджи? – чужой голос звучал оскорбленно. Чтобы под ним дрочил сам Ханджи, а ни какой-то мальчишка. Как такое вообще могло произойти.       − Простите, − виновато произносит он, не теряя былой смелости смотря на Господина. – У меня... небольшие проблемы, они не помешают, − пытается оправдаться юноша, но щеки касается широкая, грубая ладонь, отдавшись в голове звоном, а в ушах обоих звонким шлепком. *       − Он ударил тебя только из-за этого? − ошеломленно возмущается Лиам, оглаживая пострадавшую, хоть и не сильно, щеку Ханджи.       − Ничего страшного, все в порядке и не волнуйся. Бывало куда хуже. Мне больше страшно за тебя, особенно, когда ты в таком нестабильном состоянии. Я ведь не смогу отпустить тебя к нему, − вытянув губки в обиженном жесте, рыжеволосый зажимает между своих ладоней личико мальчишки. – Он ведь доломает и избавится.       − Ханджи… − не менее обиженно тянет брюнет.       − Я с ним поговорю. Постараюсь договориться, что-то объяснить, − решительно выдает юноша, чмокнув Лиама в носик, притянув поближе, а после обнимает его.       Мальчишки лежали после возвращения Ханджи на кровати в его комнате, прячась ото всех. Пряча чувства и переживания, доверяя лишь друг другу, доверяя целые сердца, пусть и за время пострадавшие, но с обеих сторон их приняли бережные, надежные руки. *       К Господину Ханджи пошел лишь на следующий день, пытаясь объяснить ему всю ситуацию и истерики Лиама, как только речь заходит об анальном сексе, хоть оральный он так же бы не принял. Но мальчишка столкнулся лишь с его безразличием.       − Мне то что, будет истерить подо мной, врежу хорошенько и успокоится, не поможет, прикончу, − сердце юноши дрогнуло от последних слов мужчины, отчего он сам сдерживался, как бы слезы не выступили на глаза, выдав всю слабость рыжеволосого к Лиаму, к тому, кто принадлежит Оберону, к тому, кого он должен был научить всего лишь сосать член побольше.       Но разговор смог пойти в нужное самому Ханджи русло благодаря очередному жаркому сексу, что прошел идеально, благодаря тому, что мальчишка перед разговором принял небольшую дозу наркотика, который и помог ему возбудиться.       Юноша сумел выпросить еще некоторое время на восстановление Лиама, радостно умчавшись к нему.       Он летел на крыльях любви по коридору к своей комнате, к своему любимому, к своему мальчику, и все казалось ему прекрасным и красочным. Юноша предвкушено закусывал губу, улыбаясь, желая поскорее увидеть то черноволосое чудо.       Открыв дверь нараспашку, Ханджи показывает в проходе немного оголенную ножку, движением руки приподняв гачу брюк, ставит ее так, чтобы предстать перед Лиамом спиной, переносит на ту ногу весь вес тела, показывая из убежища стены, красиво обтянутую тканью брюк объемную попку. Немного повиляв той, рыжик оборачивается, лучезарно улыбается, все еще ощущая действие наркотика, и поворачивается к брюнету полностью, проходя в комнату и закрывая дверь.       Все это время мальчишка, что сидел за чтением книги, удивленно наблюдал за происходящим, немного уже привыкая к такому поведению своего, почти уже, парня. Невольная улыбка сама проявлялась на его лице, даря ему ту небывалую красоту, что скрывалась под страхом, что уничтожал ее своими колкими иглами, впиваясь в нежное тело, такую же душу, хрупкое сердце.       Кровать стояла параллельно к двери, так что юноша сразу идет к ней и запрыгивает на нее, обнимая мальчишку, заливисто засмеявшись. Его руки крадутся под одежду, губы мажут по шее, оставляя влажные следы поцелуев, ноги толкаются от кровати, заставляя Лиама завалиться на спину, позволив нависнуть над собой, позволив взять все в руки Ханджи, который знал и умел больше, который не навредит.       Близилась ночь. Она мягкими, пусть и широкими шагами подступала к особняку Оберона, ко всем его обитателям, что мирно ютились в комнатках, готовясь ко сну, накрывала их темным покрывалом, холодом, дарила звезды и луну.       − Как тебе эта ночнушечка? – крутился перед зеркалом Ханджи с мягкой улыбкой и в полупрозрачной ночнушке, больше красуясь перед Лиамом, повиливая для него попкой в стрингах, что еле показывалась из-под кружевного подола той.       Брюнет улыбался, наблюдал, жадно блуждая взглядом по худому телу, понимая, что этот юноша был лучшим в этом особняке, что с ним только случалось, лучшим, что случалось с ним за последние годы, когда его преследовало лишь плохое, нападая и пожирая изнутри, начиная с сердца и души.       Теперь у него есть Ханджи, тот, кто рядом и тот, кто согреет, прикрыв своим горячим крылом, прижав к себе, пусть и пострадавшему от всего в своей жизни не мало, но каждый раз, словно феникс, возрождающийся вновь и вновь, находя новые силы быть таким. Таким заводным. Таким сексуальным.       Лиам не понял, когда кривляния перед зеркалом перешли в некий танец, в плавные движения тела, выгибания, повороты, покачивания бедрами. Юноша мерно приближался к мальчишке, забирался к нему на кровать, заползал на бедра и потирался пахом о живот, следуя музыке в своей голове, выгибаясь, опускаясь на брюнета, вновь приподнимаясь, изображая телом волну, прикрывая в это время глаза, чувствуя лишь удовольствие от своих действий.       Лиам был неопытен, он краснел от такого, не понимал, что делать, из-за чего просто наблюдал с раскрытым ртом, в какой-то момент, перенося свои руки на талию, а губами припав к ямочке между ключиц, переходя то на одну косточку, осмеливаясь присосаться в засосе, то на другую, выделывая то же самое. Отчего, даже лишь от понимания всей ситуации, по телу разбегались мурашки, собирались где-то в пояснице в один комок и оттуда расходились в разные стороны, особенно, словно магнитом, притягиваемые к паху, заставляя член наливаться кровью и подниматься. Ханджи это замечал, но лишь запрокидывал голову назад, тихонько постанывал и продолжал.       − Давай попробуем кое-что новое, − шепчет он, подняв веки и сверкнув двумя изумрудами, ловя непонимание и некое волнение брюнета. – Теперь ты войдешь в меня, − сладко произносит рыжеволосый, наклонив голову на бок и теперь обняв Лиама за шею, обвивая ту руками.       − Ч-чего? – удивленно лопочет младший, правда не понимая, зачем это, мгновенно краснея.       − То о чем я и говорю. Давай, − юноша кладет одну руку на руку мальчишки на своей талии и заставляет скользнуть под ночнушку, зацепиться пальчиками за веревочку стринг и потянуть вниз.       Лиам, пусть и очень красный, руки не убирает, никак не сопротивляется махинациям со своей рукой и даже начиная действовать сам, помогая себе второй рукой, так же стягивая сначала с одной ножки, потом со второй и скидывая их куда-то на пол.       − Да, вот так, − лукаво тянет Ханджи, довольный своим мальчиком.       Она направляет их, теперь обе руки, к ягодицам, заставляет смять, развести в стороны, все для того, чтобы брюнет не сдержался и сам потянулся к его дырочке, несмело пробежался по ложбинке и коснулся дрогнувшего сфинктера пальчиком.       − А смазка? – вдруг спрашивает Лиам, до этого смотря куда-то в ключицы рыжеволосого, смотря, как переливается тонкая ткань на свету. Как бы все плохо не было, делать больно Ханджи он не хотел, хотя так можно было навредить и себе.       − Конечно, − тянет юноша, растянув губы в приторном предвкушении.       Он слазит с чужих бедер, ползет чуть вперед, специально выгибается, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки и открыть первый ящик, чтоб карамельные глазки задержали свой взгляд на дырочке, чтобы язычок Лиама пробежался по его губам, чтобы выудить заветную баночку со смазкой.       − Что ж, − оставшись в прежнем положении, говорит рыжеволосый. – Остальное за тобой, − он даже подмигивает и укладывается щекой на шелковое покрывало своей кровати, шире раздвигая ножки для мальчишки и передавая ему смазку.       Лиам снова краснеет, теряется в волнении, переступая с одного колена на другое, забравшись на кровать и открыв крышечку, щелкнув той.       − Смелее, малыш, − ободряет юноша, призывно раздвигая свои ягодицы пальчиками. – Давай же, я так хочу тебя, − стонет он своим приторно сладким голоском.       И такое вполне действовало. Мальчишка выдавливает какое-то количество себе на пальцы, закрывает бутылочку и медленно, неуверенно вводит два пальца в анус Ханджи, слушая его размеренный стон. Разместив вторую руку на чужой ягодице, мальчишка принимается мять ту, ускоряя движения другой руки, аккуратно трахая парня пальцами, немного погодя добавляя еще один. Рыжеволосый же своими пальчиками скользнул к одному из своих сосков, теребя его и с каждым движением пальцев внутри себя выпуская томный выдох из груди, принимаясь в нетерпении подмахивать бедрами, вызывая некое недоумение у Лиама, что вообще замирает и вытаскивает пальцы, вовсе слезая с кровати.       − Я не могу, − наконец, прерывает он свое молчание, говоря совсем тихо, надеясь, что его все таки услышат и поймут.       Он уходит к тумбочке и берет с той салфетки, не имея смелости смотреть на Ханджи, что все еще лежал, подняв попу.       Лиам грузно садится на кровать спиной к партнеру и вытирает свои руки, поникнув. Все это время он не чувствовал никакой уверенности в своих действиях, он не знает что делать и вообще как, не понимает. Не понимает зачем им сейчас этот секс, когда все было прекрасно и без него, когда все шло просто замечательно. Зачем в череду спокойно идущих дней вталкивать это глупое занятие, когда его совсем недавно изнасиловали, да, пусть уже прошло время, пусть у него был тот, кто смог поддержать, обнять и успокоить, пусть сверху будет он сам, но он просто не мог. Не мог взять и вставить, имея свой жуткий опыт в этом особняке, в этом особняке ловя панические атаки от встреч с людьми. Брюнет просто не может находиться в этих стенах, ведь даже в эту комнату может кто-то вломиться и избежать чего-то столь страшного у него не получится. Здесь у него не получится ничего, он не готов ни к чему, будто жил в одной комнате всю свою жизнь ни с кем не общаясь и вовсе никуда не выходя. Будто каким-то образом он потерял все свои навыки социализации, нахождения в обществе, приобретенные за всю его сознательную жизнь. Будто уже в младенчестве его забрали к себе какие-нибудь пугливые зверьки, живя с ними в огромном стрессе, перенимая все лишь от них. Теперь желая лишь где-нибудь спрятаться и залезть как можно дальше, в самый темный угол с маленькой, неприступной щелкой. Теперь он лишь кусает губы, осознавая, какую боль приносит нижнему секс, не зная ни о каких приятных моментах, воспринимая секс, как что-то дикое, нечеловеческое.       Ханджи все слышал, но долго не хотел воспринимать слова Лиама всерьез, все еще надеясь. В груди от такого кольнуло, и он точно понял, никто и не будет продолжать, мальчишке это не надо, у того и не стоял, а в начале читался лишь страх. Рыжеволосый садится и подползает к младшему, аккуратно кладя ему руки на плечи, на те укладывая уже голову.       − Дай и мне салфетку, − мягко просит он, начиная понимать в чем дело. − Спасибо, − улыбается юноша. − Я готов закончить, не волнуйся, − получив несколько салфеток проговаривает он, принимаясь вытирать все между ног и скидывая использованное на пол.       Теперь его задача заботиться об этом комочке пугливости и накопленных страхов всего мира, оберегать и никого не подпускать, чего бы ему этого не стоило. Теперь этот мальчишка его капризная Роза, за которой нужен немыслимый уход и большое количество внимания, а эта комната их небольшая планета. И пусть Оберон, разозлённый очередным заявлением о неприкосновенности Лиама, пустит его по кругу, отдаст на растерзание церберам, но в обиду мальчишку не даст.       − Все хорошо, − начинает нежно шептать Ханджи, поглаживая брюнета по хрупким плечам, еле касаясь его бледной кожи. − Давай я тебя обниму и мы ляжем спать, − убаюкивающе предлагает он, ласково улыбнувшись, когда Лиам все же оборачивается и тянется обниматься, утыкаясь мокрыми щечками в ключицы юноши, полностью ему доверяя и веря, что рядом с ним все будет хорошо, что под его крылом феникса безопасно, кто бы не был снаружи и что бы их не ожидало в будущем.       − Хорошо, я верю, − кивает он, цепляясь пальчиками за тонкую ткань ночнушки, вдыхая сладкий запах геля для душа, аромат которого, все еще цеплялся за кожу Ханджи, лишь добавляя в восприятие окружающего мира брюнета уют. Уют рядом с этим юношей.