The Altar of my Lies

Тэхену нужно время. Время, чтобы прийти в себя после произошедшего, осмыслить и осознать. Он петляет по темным улицам, прислушиваясь к шуму засыпающего города, который напоследок мигает ему желтыми глазами старых фонарей. Голова кружится, а сердце еще стучит где-то в висках. Чужие губы на самых чувствительных местах горячей, прежде никем не тронутой кожи…

Бог не простит тебе этого, Тэхен. Для тебя уже есть отдельное место в аду, куда ты спустишься, ведомый своими пороками и обрученный со своим искусителем.

Но справедливо ли это? Справедливо ли винить жалкого и слабого человека? Справедливо ли винить свое собственное творение в несовершенстве? До этого Создателю нет дела, милое дитя. Ты проклят в глазах святых икон и ликов. Ночной воздух помогает дышать. Он мягко успокаивает горящие от стыда и смущения щеки и будто бы своим холодом пытается вытравить из легких пожар. Ночь всегда скрывала пороки и укрывала тех, кто ими отравлен. Но душа Тэхена не заслуживает укрытия даже здесь. Даже здесь ему не спрятаться.

***

- Тэхен? – несколько обеспокоенный голос женщины доносится из кухни, единственной комнаты в доме, где в такое позднее время еще горел свет. Тэхен – единственный близкий человек, который у нее остался после этой ужасной кровавой войны и, конечно же, женщина волновалась за него, ведь ее племянник никогда не возвращался домой так поздно. - Все в порядке, тетушка. – скомкано отвечает парень, разуваясь и сразу быстрым шагом направляется прямо по коридору в свою комнату, останавливаясь только перед дверью. - Я немного задержался в церкви. Помог с книгами. – несколько мягче, с придыханием, ведь Тэхен прекрасно понимает чужое беспокойство и свою вину. Раньше мальчишка и подумать не мог, что способен на ложь. Такую наглую и несуразную, но ему наивно верят. Тэхен ведь не врет никогда. Не врал… - Я немного устал. Доброй ночи, тетушка. – и в комнате закрывается в попытке спрятаться от этих с наивной любовью смотрящих глаз. Но от себя самого сбежать и закрыться за дверью комнаты он не в силах. Если бы у порока было лицо, каким бы оно было? Может, в голове возникает образ прекрасной женщины? Шелк струящегося платья, бархат голоса и лучезарность обольстительной улыбки? А может быть высокий мужчина с пронзительным взглядом, что так и норовит прямо сквозь оболочку плоти и костей прямо в душу посмотреть? Все варианты одинаково близки и далеки от истины, ведь это лишь понятие собственного разума. У каждого свой ответ и он одинаково верный и в общей массе неправильный. У порока нет личины и формы. Он под покровом ночи в окно стучится ветками качающегося дерева, по стене ползет и под кровать ныряет. Он – тот самый монстр, что костлявые пальцы норовит протянуть. Он – словно паразит из самых страшных кошмаров, ведь принимает форму того, что нам больше всего дорого и желанно на всем белом свете. Нас убивает то, во что мы так влюблены. Это ли не страшно? Температура в комнате неумолимо вверх ползет, словно желая повысить градус нечестной игры и даже приоткрытое окно, что прохладу улицы внутрь пускает, не спасает. Забавно, что спасение во всех формах и обличиях покидает Тэхена, эту комнату, дом, улицу, город и мир. А существовало ли оно хоть когда-нибудь? Светловолосый по кровати мечется, не находя удобного положения уже который час. Воздух будто свинцом наполнен, потому что вдыхаемого воздуха явная нехватка. Ощущения в теле сравнимы с лихорадкой и на лбу испарина выступает, потому что Тэхен действительно болен. Болен Грехом И Чонгуком Тоже Болен. Ты правильно темноты боишься, потому что она уже несет к тебе твои самые страшные кошмары и ужасные желания, которые выскребла из твоей души. И кошмар Тэхена смотрит на него прямо сейчас бездонными глазами с угольным блеском черноты.

Порок в маске пророка.

Светловолосый ясно чувствует запах ладана, дыма, грязной святости и чистой грешности. Ощущает мягкие, словно призрачные прикосновения к своим мягким волосам, что по подушке разметались, к слегка влажной щеке, чувствует, как большой палец чужой руки по губам его ведет, острый подбородок цепляет и лицо приподнимает, а он слепым котенком вперед тянется, хочет больше, острее. Если он начнет считать снова до двадцати? Тридцати? Ста? Он готов считать до конца своих дней, если за это лишь один поцелуй такой навязчиво желанный получит. Чувствует как кончики пальцев по его шее проходятся и он сглатывает нервно. Ким змеей на кровати вьется в ужасной полудреме, но отказывается осознавать, что это всего лишь его собственные мысли. Это нечестно, больно и обидно. Его собственная подрагивающая рука вниз под одеялом тянется к пижамным штанам, а после такое легкое препятствие, как два слоя ткани в миг преодолевает. Тэхен кольцом пальцев свой уже вставший член обхватывает и скулит жалобно, глаза зажмуривая, потому что легче так в памяти образы восстанавливать. Смущение и стыд эту комнату через окно покидают вместе со сквозняком, потому что здесь они нежеланные гости. Здесь правят не они и Тэхен об этом ни капли не жалеет, рукой двигая намеренно медленно, стараясь растянуть, подольше в фантазиях побыть. Он не станет этим жаром задыхаться, он научится им дышать правильно. Восемнадцать. Костяшки рук побелели, а он вспоминает касания чужого языка к своей плоти, жар дыхания и тесноту рта, что так умело поднимала его куда-то за облака. Нет, Тэхен, она спускала тебя вниз. Девятнадцать. Тело бьет мелкая дрожь и Ким губу прикусывает до крови, ускоряя движения. - Двад… Святой О-отец. – хрипит тот, закрывает себе рот второй рукой, чтобы не простонать в голос и кончает прямо себе в руку, свалившись на кровать обратно.

Бог не простит тебе этого, Тэхен. Для тебя уже есть отдельное место в аду, куда ты спустишься, ведомый своими пороками и обрученный со своим искусителем.

***

Утро встречает яркостью солнца, теплотой мягких лучей и светлой яркостью, что по глазам бьет резко, заставляя Тэхена лениво нахмуриться и подняться все же с мягкой кровати. Помятый и сонный он к зеркалу плетется, смотря на свое отражение. Он ли это, смотрит на него оттуда? У его отражения такие же пушистые светлые волосы, невероятной красоты глаза, пухлые и слегка искусанные губы. Он повторяет в точности его движения и мимику, но на нем ли остались фиолетовые цветы от вчерашних прикосновений мужчины? На нем ли жаром горели поцелуи и холодом жгло их отсутствие? Ким рубашку поднимает и смотрит на неаккуратный синяк на бедре, снова из памяти образы достает и краснеет. Ему нельзя в голову такие мысли пускать, особенно связанные со Святым Отцом, но ему так нравится. Тэхен, очнись, ты тонешь. Но некоторым нравится тонуть. В соборе назначается выступление хора. Обычное дело после долгих репетиций. Чонгук, конечно же, тоже там будет. Ни на мгновение он не даст никому даже подумать, что душой, телом, сердцем и мыслями он не принадлежит церкви. Он весь в делах и заботах о страждущих. Всегда рядом, всегда поможет, руку протянет и поможет. Сотни лет он называл сам себя «Молчаливым наблюдателем». Делал все чужими силами, через чужие руки, косвенно и оставаясь в тени, ровно как и сейчас стоит в темном углу зала, что даже свечами не освещается. Чонгук смотрит. На затылок Тэхена, что за инструментом сидит и явно нервничает. Он сладкий страх чувствует отсюда. На людей, что заняли все места, будто приходят сюда показаться взору икон, доказывая святым, что они истинно верующие и достойные их милости и покровительства.

Бога давно здесь нет.

Что же он еще здесь видит? Жалкое сборище скота, что слушают невыносимую какофонию и блаженно глаза закатывают. Смотрите, там, на последнем ряду одна очень жирная свинья соседке рассказывает как в прошлую пятницу снимала мужа с любовницы и оттаскала ту за патлы. Немного ближе к краю сварливая старуха мужу припоминает, как тот напился вчера и блевал на улице. Чуть в канаву не свалившись. У Чонгука на лице раздражение и гнев проскальзывают тенью. Он к своду храма глаза поднимает и смотрит долго, ответ пытаясь найти. Неужели в Его глазах Чонгук хуже? Неужели он менее достоин спасения, чем они? Неужели? Он был лучшим! Лучшим, черт возьми. Он был венцом творения. Его нимб – свет утренней звезды, его крылья – снег горных вершин, его сила – тысячи катастроф в одной единой. Но он был создан чтобы быть уничтоженным и виноват в том, что не принял смиренно судьбу. О, сиятельный Спаситель, спустись к людям со своей вершины и расскажи всю правду. Расскажи, как крестили тебя в крови и огне. Расскажи, как сам лично создавал войны и болезни. Расскажи всем, как отправил это в мир. Чон ненавидел людей, Небо ненавидел, Мир ненавидел. Если для него нет места в мире Света и Мира, он построит свой во Тьме и Войне. На мгновение, когда он читал проповедь, в голове появлялась мысль, что на нем его маска вот-вот треснет и разлетится на сотни звонких осколков по полу. Хотелось указывать пальцем в толпу и кричать « Посмотрите, эта женщина выбросила своего новорожденного ребенка в реку, утопила, будто это неприкаянный котенок. Просить прощения – не значит получить искупление. А этот мужчина, у которого три подбородка слились в один, свою дочь насилует, а на воскресных исповедях как в бреду мне шепчет «Святой Отец, я согрешил…», будто это откровение спасет его смрадную душу». Чонгук людей ненавидел и имел на это полное право. Почему же в душе ангела не было всепрощения, смирения и покаяния? Потому что сказки про победу света – только сказки. Грех душит добродетель, ночь пожирает день, а зло – истинный победитель на любом поле битвы. Это лишь вопрос времени. Демон возвращается к реальности только когда раздается грохот аплодисментов. Неужели это закончилось? Чонгук в блеск свечей выступает, улыбается и хлопает вместе со всеми. Какое тошнотворное зрелище. Он поздравляет каждого члена хора, благодарит за выступление, провожает пришедших людей, а после направляется к Тэхену. - У тебя отлично получилось.- Тихо говорит мужчина и руки за спиной складывает. Ким дергается от неожиданности и улыбается от похвалы. - Я старался найти Вас до выступления и подумал, что Вы не пришли. Тэхен заметно расслабляется и больше не чувствует себя не в своей тарелке. В Чонгуке его успокоение. - Как можно? Все дела церкви – моя забота, ответственность и отрада. К слову, об этом, я хотел сказать тебе кое-что, но не здесь. Идем.- Священник уже в привычном жесте руки просит мальчика за ним следовать и он ведь идет, даже не спрашивая. В кабинете Чонгука дышится всегда легче. Тут приятно-прохладно, спокойно и никто не потревожит. Священник Тэхена приглашает на диван сесть, тоже рядом присаживаясь. - Я должен уехать на пару недель в Ватикан.- Начинает тот и с упоением смотрит на быстро скользнувший ужас в чужом взгляде. Тэхен успел подумать, что Чонгук уезжает навсегда. - А еще я знаю, как бережно и заботливо ты относишься к книгам. Твои способности в их реставрации поразительны и я бы хотел предложить тебе поработать в архивах. Ким молчит долго, стараясь с мыслями собраться. Этот концерт, поездка, книги. - Ватикан – это очень здорово. Я читал немного об этом государстве и очень рад за Вас. Для каждого священнослужителя большая честь отправиться туда.- Тэхен лукавит, ведь Чонгук уезжает… - А книги – это моя страсть. Приятно возвращать им жизнь и дарить второй шанс, но я не работал с документами и такими старыми рукописями. Вдруг я только испорчу? Чон аккуратно мальчика за руки берет и гладит, успокаивая. - Я не заставляю тебя, Тэхен, только предлагаю, ведь ты волен в своих решениях и выборе. Мы можем вернуться к этому разговору после моего возвращения и я приму любой твой ответ, но прошу лишь подумать над этим. У тебя талант, как бы ты этого не отрицал. Тэ головой неуверенно кивает, давая обещание подумать. Но какая разница, если решение уже приняли за него?

Тэхен будет делать то, что хочет Чонгук.