Великолепный Оффендер

Muse — Black, black heart Так что-то ужасное проходит Через мои пальцы, проскальзывая внутрь. Все те блага, все те ожоги. Я — безбожник под твоим покровом. В поисках удовольствия, в поисках боли — Теперь в этом мире я бессмертен… Темное, темное сердце, почему ты предлагаешь еще больше, Зачем ты так легко соглашаешься удовлетворить меня? Я возбужден, я прогнил до глубины души. Я пожираю всех твоих королей и ферзей, Весь твой секс и твои бриллианты.

Оффендер медленно опустил на скамейку безвольное тело только что растерзанной им молоденькой девушки. На тонкой, светлой коже были заметны багровые царапины, темные следы синяков, порезы и кровь. Ее голова беспомощно запрокинулась назад, изодранное в клочья платье еле прикрывало взятое силой юное тело, которое хотело любить и быть любимым в ответ. А теперь вместо желаемого наслаждения оно испытало только боль и горькую утрату. Он не хотел этого, но снова не удержался. Снова не смог совладать с собой и уступил своей необузданной, грубой страсти. Зачем? Зачем она так яростно и отчаянно сопротивлялась? Зачем смотрела на него глазами, полными слез, отчаяния и страха? Зачем она, словно листок на ветру, дрожала в его объятиях, искушая его своим трепещущим телом, которое прижималось к нему, такое теплое, такое мягкое. Это только обостряло его ощущения, сводило с ума, рождая внутри него какую-то звериную бесконтрольную похоть и желание овладеть ей полностью, без остатка. Он не хотел сделать ей больно, но она вынудила его. Ее тщетные попытки освободиться, ее трепыхающаяся беспомощность в его руках лишь усиливала вожделение, обостряла охотничьи инстинкты, заставляла быть грубым и вести себя, как хищник, которому попалась невероятно вкусная и сытная добыча. Он слышал, как бешено бьется, словно пойманная в клетку птица, ее юное сердечко, чувствовал страх, который бежал по ее венам. Это опьяняло и изводило его, уничтожая в нем последние остатки терпения и барьеры, удерживающие его от насилия. Он как страдающий от «ломки» наркоман нуждался в этой немедленной инъекции одурманивающего плотского наслаждения, которое могло дать только слияние двух тел. Эта девушка была сама виновата. Она приняла его розу, значит, приняла его таким, каков он есть, со всеми темными желаниями его черного сердца, которое не знает настоящей любви, которому ведома только всепоглощающая неутолимая жажда обладания. Они всегда были с ним и составляли его сущность. Он пытался подчинить инстинкты, но они все равно были сильнее, всегда побеждали. Да и поражение от них было настолько сладким, что лишало его воли продолжать эту бессмысленную борьбу. Ему это слишком нравилось. Нравилось настолько, что порой этот голод поглощал его целиком так, что он терял разум, желая лишь быстрее унять их жестокий зов. В этот момент насилие было выходом, временным избавлением от их жадности и ненасытности, нужно было только поддаться. Стоило ему только прикоснуться к телу своей жертвы, вдохнуть аромат ее кожи, услышать чарующую музыку учащенного сердцебиения, сбивчивое дыхание и тонкий жалобный голос, умоляющий о пощаде. Как можно было устоять перед этим? Когда воздух кругом становился душным, тяжелым, его словно наполняла сексуальная энергия, которая захлестывала его, словно гигантская волна, и заставляла набрасываться на пойманную в ловушку жертву, забирая всё, что могло дать ее тело. Он покорялся и отдавался инстинктам каждый раз, утопая в силе и жаре ощущений, вызываемых диким и рваным ритмом, в котором двигался до тех пор, пока наслаждение не захватывало его и не бросало в оргазм с низким рычанием, зубами, когтями. В этот момент голод пожирал тепло растерзанного тела, пировал на утолении этой животной страсти, пока он содрогался внутри него. Теперь, когда он получил то, что так сильно хотел, а голод и жажда, довольно урча, отступили, снова спрятавшись где-то глубине его тела, разум стал проясняться, обнажая всю гадкую суть происшедшего. Да, он маньяк, насильник, преступник, сумасшедший, идущий на поводу своих страстей, чьим смыслом жизни является безудержный секс, не важно где, не важно с кем, главное — найти жертву и заставить ее принять розу, а вместе с ней своё похотливое желание. Он знает тысячи способов как это сделать, умеет соблазнять, одурманивать, покорять, принуждать, получать и вырывать нужное ему силой, но не может полюбить, отдать себя без остатка другому, раствориться в нем и хотеть только его одного душой и телом, быть всегда рядом и чувствовать, как в унисон бьются влюбленные сердца. Этот тайный островок в необъятном океане жизни был им неизведан, он не знал к нему пути, тот всегда оставался от него скрытым, манящим и совершенно непонятным. Ему, видно, просто не дано было понять и почувствовать любовь, ответную нежность и ласку, без всякого принуждения и насилия, и самому подарить их кому–либо без секса, крови и всяких сделок, просто так, чтобы сделать другому приятно. Он столько раз пытался, пробовал полюбить, привязаться, выплеснуть свои эмоции и сделать кого-то счастливым рядом с собой. И каждый раз его постигала неудача. Он срывался на грубость и жестокость, терял контроль, отдаваясь всецело своему вожделению и эгоизму, растущей жажде и голоду, в то время как его черное сердце оставалось холодным и безучастным, как лед. Он ничего не чувствовал к своей жертве: только неукротимое влечение плоти в начале и равнодушие, цинизм или легкую неловкость и грусть потом. Иногда следовала досадливая неудовлетворенность, и он не успокаивался до тех пор, пока ему не удавалось насытиться полностью. Но никогда не было раскаяния и желания остановиться. Это был его образ жизни, это была его суть, которую ему было не под силу изменить, поэтому оставалось лишь покорно принять. Он знал лишь один вид любви и всегда хотел получать от него максимум удовольствия, раз ему не дано почувствовать и пропустить сквозь себя нечто иное. Зачем она допоздна задержалась у подруги? Зачем не вызвала себе такси, а пошла по этому темному переулку и попалась ему на глаза в своем тоненьком летнем платье, так заманчиво колыхающимся на ветру? Зачем начала плакать и дрожать, когда он ее обнял и прижал к себе? Зачем она не приняла ту любовь, которой он жаждал поделиться? Накрыв ее тело стащенным с соседнего балкона покрывалом, Оффендер бросил на девушку задумчивый взгляд, потом отвернулся и быстро зашагал прочь. Какая–то тупая тоска, смешанная с цинизмом, захлестнула его. Ему больше не хотелось видеть эту девушку и не хотелось думать о ней. Он стёр ей память, она ничего не вспомнит, не почувствует ни боли, ни стыда, только головокружение и слабость. Синяки и царапины исчезнут, она просто решит, что от усталости прилегла на скамейку и на ней заснула. Их пути, случайно сошедшиеся эту ночь, больше не пересекутся, он найдет себе новую любовницу, которую так же без сожаления оставит, как только получит от нее все, что потребует невыносимый и жадный голод. Он снова пробудится вместе с жаждой, и этому не будет конца, пока его черное сердце будет продолжать биться. Холодный влажный туман постепенно опускался на город, смешиваясь с его привычными запахами и летней пылью. Все меньше оставалось освещенных окон в темных коробах зданий, которые обступали со всех сторон идущего по плохо освещенным улицам мужчину в плаще, лениво потягивающего сигарету. Затем он внезапно исчез и вдруг оказался на крыше одного из жилых домов, откуда открывался прекрасный вид на погружающийся в сон город. Присев на каменный выступ, поежившись от сырости и закурив новую сигарету, он пожалел, что сегодня на небе из-за плотных темных облаков не видно звезд. Спать ему совершенно не хотелось, да и побеседовать теперь было не с кем, разве что вновь поразмышлять о своей темной сути и прийти к выводу, что ему нравится быть ее пленником и жить подобным образом, не обременяя свое сердце никем и ничем. А охватившая его внезапно хандра пройдет, ей попросту не останется места… Вдруг что-то мягкое слегка коснулось обнаженного участка ноги, выглядывающей из-за плохо застегнутого плаща. Оффендер не сразу обратил на это внимание, погрузившись в собственные мысли и делая глубокие затяжки одну за другой. Это нечто снова коснулось его, а потом настойчиво потерлось, тихо мяукнув тоненьким голоском. Повернув голову, безликий заметил уставившиеся на него желто-зеленые глаза на фоне черной лоснящейся шерсти. Они пристально смотрели на него, пытаясь угадать настроение, а, может, и даже мысли. Черный пушистый хвост, поднятый вертикально вверх в знак приветствия и доброжелательности, слегка согнул свой кончик, заигрывая с мужчиной. Отбросив в сторону сигарету, Оффендер ухмыльнулся и протянул руку, чтобы погладить кошку, непонятно откуда взявшуюся на этой крыше. — Ну, привет, темная красавица. Что? Тоже не спится или пришла сюда на свидание с каким-нибудь пушистым донжуаном? — мягко проговорил он, касаясь рукой ее шерсти. Вместо ответа кошка послушно выгнула спинку и, прижав свои черные ушки, потерлась о его ладонь. Недолго думая, Оффендер протянул к ней вторую руку и сгреб в охапку этот черный меховой комок, который снова мяукнул и довольно замурчал, как только почувствовал себя в приятных и крепких объятиях. Посадив кошку себе на колени, безликий осторожно почесал ей за ушком, получив в ответ новую порцию нежных прикосновений и мурлыканья. Он снова начал ее гладить, наблюдая, как она податливо и грациозно прогибается под его рукой, ластясь и мурлыча все громче. — И почему эта девушка не повела себя так же? Зачем она разбудила во мне эту необузданность и грубость, заставила причинить себе боль, когда мне хотелось ее ласкать и дарить ту любовь, которая мне так хорошо известна, — неожиданно подумал он, чуть откинувшись назад и смотря на нежащееся создание в своих руках. В тот же момент кошка забралась ему на грудь и стала мять белую гладкую кожу своими пушистыми черными лапками, слегка выпуская коготки от удовольствия. Оффендер довольно заурчал, создавая с ней прекрасный дуэт, и продолжил тискать мягкое ушастое существо. Тоска и противное смутное чувство оставили его, вместо них сейчас появилось какое-то неожиданное умиление и нежность. — Я тебе настолько нравлюсь, милое ты создание? Как жаль, что ты не можешь мне ответить? — сказал он, потрепав ее за бархатное ушко. Вместо этого кошка встала на задние лапки и потерлась головой о его подбородок, коснулась его своим влажным носиком, а потом лизнула в щеку. — Ах ты, разбойница! — засмеялся Оффендер, пощекотал ее под горлышком и погладил по шейке. Случайно задев ее своим когтем, он почувствовал, как острые зубки предупреждающе прикусили кожу на ладони, а потом быстро лизнули то место влажным шершавым языком. — Хорошо-хорошо, я буду с тобой аккуратным и нежным, моя черная прелесть, — ворковал от испытываемого удовольствия Оффендер, в то время как кошка ловко извернулась в его руках и доверчиво подставила для ласки лохматое брюшко, довольно жмуря свои лукавые желто-зеленые глазки. — Красавица, — проговорил безликий, осторожно проводя ладонью по шерстке. — Ты такая черная снаружи, но такая светлая, добрая и ласковая внутри. А вот я как раз наоборот, — усмехнулся он, — и ты меня совсем не боишься. Кошка снова потянулась к нему, лизнула в щеку и вновь начала свой приятный покалывающий массаж. Оффендер осторожно обнял ее и прижал к себе, чувствуя исходящее от нее тепло и успокаивающую энергию. — Да, ты совершенно права, мне так не хватало сегодня этого, — мурлыкал он в ответ. — Как же легко ты угадываешь мои желания, я уже и не надеялся испытать это… Тебе даже не нужны мои розы… Лежа на спине, Оффендер продолжал гладить кошку, которая от избытка нежности, казалось, превратилась в маленький мохнатый моторчик. Потом, пристроившись у него под боком, она то и дело «бодала» его, пока не затихла, а безликий довольно улыбался и водил рукой по этой очаровательной мягкости. — Люди говорят, что чёрные кошки приносят только беды и несчастья. А ты, моя красавица, подарила мне сейчас столько радости и неги… — проговорив это, он сладко зевнул и свернулся вокруг маленького живого тепла, которому был так благодарен. Постепенно туман стал оседать, а небо — рассеиваться. Кучевые облака расходились и таяли, между ними мелькнуло несколько тусклых предрассветных звездочек. Но сегодня им будет скучно и совсем одиноко на небосклоне, ибо их постоянный собеседник уже мирно дремал и довольно урчал во сне, отложив их общее философское рандеву на неопределенное время.